Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

священную власть, горстка святых людей бежит в пустыню, оставив жертвенный алтарь для многих амбициозных лидеров, которые превращают его в политическую сцену, на которой Цезари, Бруты и Марки Антонии этого мира играют в жертвенную политику и каждый пытается продать толпе свой собственный бренд «хорошего насилия».

Пока оно эффективно, жертвенное различие остается скрытым за ритуальной строгостью, религиозным формализмом. Но эта эра должна закончиться. Мы поймали первый проблеск правды за двусмысленными словами Брута в конце его речи; затем, немного позднее, та же самая правда появляется средь бела дня, когда Брут и Марк Антоний открыто соревнуются за расположение толпы. В этой борьбе за общественное мнение мы должны видеть не только банальную политическую правду, но также и правду жертвоприношения и учредительного убийства.

Трансформация ритуала в театрализованную политику происходит, собственно говоря, параллельно с его трансформацией в театр. Театр тоже дитя Праджапати. Это то, что сами убийцы явно чувствуют; как только Цезарь мертв, их воображение обратилось к драматическому искусству!

В «Троиле и Крессиде» мы также видим, что троянские герои с нетерпением ожидают «Илиаду» и черпают миметическую поддержку в мысли о своей будущей литературной славе (II, ii, 202). Это соблазнительное видение побуждает их продолжать свою злополучную войну до горького конца. Подобным образом Брут и Кассий видят свое убийство как мощную тему для будущих драматургов; при мысли об огромных толпах, которые будут впечатлены их подвигом, они заразительно впечатляются сами собой. Кассий говорит:

Омоем кровью руки. — Сквозь века

К неведомым народам и наречьям

Театры эту сцену донесут!

(III, i, 111–113)

Как влюбленные в рассмотренных комедиях нуждаются в восхищенных взглядах своих друзей, чтобы почувствовать себя совершенными влюбленными, которыми они хотят быть, так и исторические герои нуждаются в миметической поддержке потомков, чтобы чувствовать себя историческими героями. Сам Шекспир повторил эту идею несколькими годами позже в «Троиле и Крессиде», не только в своей иронической отсылке к «Илиаде», но и в наблюдении Улисса, что даже когда человеку удается достичь своей онтологической цели, он не может наслаждаться бытием, которое он законно называет своим собственным, но отражением.

В ретроспективе пожалеть Марка Антония было плохим решением, поскольку Марк Антоний не пожалел заговорщиков. В свете того, что случилось после убийства, вся жертвенная концепция выглядит формалистической и нереальной, но этот критицизм мелкий, вдохновленный духом мести. Это правда, конечно, что этот дух восторжествовал и, в его свете, жертвенная стратегия была неправильно построена. Но общая цель этой стратегии была предотвратить триумф всеобщей мести, представляя другую логику, которая кажется почти ненасильственной по контрасту.

Когда жертвоприношение успешно, это последнее слово насилия — как учредительное насилие, но менее значимым образом. Оно усмиряет дух мести посредством комбинации любви и страха богов, которые наказывают и награждают насилием и миром. Как только жертвенная логика побеждена, исход не вызывает сомнений. Сторонники Цезаря, в сущности, сильнее, Брут и его друзья должны делать все, что могут, чтобы избежать решающей конфронтации. Республиканская традиция, несомненно, ослаблена, но ее продолжительное влияние на простой народ — это ценный политический актив заговора, а инструмент для использования этого актива — жертвенная концепция, обрисованная Брутом.

В смертельной политической борьбе более слабая партия должна сделать все возможное, чтобы избежать насилия, а если насилие выглядит неизбежным, пусть оно будет, насколько это возможно, ограниченным, выборочным и хорошо очерченным, и настолько законным и правомерным, насколько насилие может быть, укорененным во всем, что еще может быть священным в глазах людей.

Жертвенные правила вовсе не абсурдно маниакальны, как считал Фрейд, а практичны; они систематически разворачивают конфликтные позиции, которые превалировали во время кризиса, из которого они возникли, и таким образом автоматически принимают во внимание миметическую природу человеческих отношений. Их жесткий формализм имеет больший смысл, чем современный дух может понять.

Жертвенная стратегия Брута прекрасна, но ее осуществление — катастрофа. В таком рискованном деле, как убийство популярного лидера, есть вещи, которые убийцы могут делать, чтобы увеличить свои шансы, и вещи, которых они должны избегать во что бы то ни стало. Если вы составите список всех позитивных и негативных мер предосторожности, они совпадут с тем, что надо и не надо делать в ритуальном жертвоприношении.

Один пример — это хорошо известный ритуальный принцип, по которому жрецы должны избегать излишнего контакта с кровью жертвы. Кровь есть священное насилие само по себе и если она течет бесконтрольно, то оно от «хорошего» возвращается к «плохому»; смысл жертвоприношения пропадает в самом его исполнении. Кровавый хаос, сотворенный Брутом, нарушает это правило, так же как его нарушили бы дополнительные убийства — убийства, которые Брут правильно запретил.

То, что жрецы не могли выполнить свою работу спокойно и аккуратно, что–то говорит о состоянии их душ; это демонстрирует как раз то, что мудрая жертвенная мистика Брута пыталась устранить из убийства. Шекспир дает нам понять, почему неряшливое жертвоприношение — плохой знак: оно выглядит как убийство и дает плохой пример; оно подталкивает к дальнейшему насилию. В миметической толпе все, что надо, чтобы развязать насилие, — это намекнуть, что насилие развязано. Намек и развязывание — это одно и то же.

Неизведанная глубина «Юлия Цезаря» лежит в неразрывной связи между институцией, которую большинство наших социологов считает просто «иррациональной» и «суеверной» — жертвоприношением, — и предполагаемо понятной рациональностью того, что мы называем политикой. Все, что было бы нужно для революции в наших знаниях о человеке, было бы понимание и религиозными антропологами, и политологами, как и почему в этой трагедии их две дисциплины становятся в действительности одной.

25. КАК ЖЕРТВУ ДЛЯ БОГОВ ЕГО ЗАКОЛЕМ{188}. Жертвенные циклы в «Юлии Цезаре»

Подобно Клавдию в «Гамлете», Брут вполне мог бы сказать:

… отчаянный недуг

Врачуют лишь отчаянные средства

Иль никакие.{189}

(IV, iii, 9–11)

Насилие и жертвоприношение нередко описываются образами болезни и врачевания, их уместность коренится в жертвенном происхождении медицины. Как и все остальное в человеческой культуре, медицинская наука — дитя Праджапати. Традиционная медицина — род жертвоприношения в том смысле, что она соприродна болезни; это сама болезнь, которая прописывается в строго выверенных дозах. Убийство Цезаря — «средство», настолько отчаянное, что оно либо мгновенно излечит политическое тело, либо убьет. Второй из описанных прогнозов будет означать конец Республики, что, собственно, и происходит.

Проблема жертвоприношения в том, что, когда оно действительно нужно, оно уже невозможно. Жертвенное различение, которое пытается вернуть Брут, — само Различие — уже исчезло и не может быть восстановлено. Неудавшееся жертвоприношение Брута раскрывает и ускоряет утрату