Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

бы, чтобы ему не пришлось убивать Цезаря; однако ответ должен быть отрицательным, поскольку решение Брута остается непоколебимым. В нем нет ни малейшего малодушия, ни малейшего желания пожалеть Цезаря или даже Марка Антония. Брут не пытается бессознательно сломить дух своих товарищей. В его странном рассуждении есть личностная нота, несомненно, «психологическая» нота, но также и более глубокий смысл, который всегда будет ускользать от тех, кто остается слепым к доминирующей силе в этом тексте, его интеллектуальному и поэтическому принципу единства — жертвоприношению.

Если жертвоприношение должно быть добрым насилием, которое уничтожает плохое, они должны отличаться друг от друга, как день и ночь; но, по мере того как он говорит, Брут чувствует все больше и больше, что это невозможно. Для большинства людей, даже для самого Брута, убийство беззащитного Цезаря должно выглядеть отвратительным преступлением, а не добродетельной и благородной акцией. Когда Брут просит своих товарищей отказаться от всех чувств, обыкновенно присущих убийству, он идет на большой риск во избежание еще большего риска. Если убийство слишком похоже на окружающее насилие, оно не остановит поток зла, он будет только увеличиваться. Возмездие, безусловно, последует, и неудачное жертвоприношение превратится в самую полную из всех полных рек в великом наводнении Титании.

Последующие события показывают, конечно, что страх Брута оправдан. Внешние обстоятельства настолько неблагоприятны, что для того, чтобы противостоять им, убийцы должны делать все возможное, чтобы казаться благородными и беспристрастными. Они должны выглядеть действительно сверхчеловечески, или же они не будут выглядеть добродетельными людьми, которые сделали то, что должны были сделать, исключительно из любви к Республике.

Если убийство выглядит настолько безобразно, что люди испытывают отвращение, то потенциальное жертвоприношение обернется кровавым хаосом. Брут хотел бы, чтобы его «жертвоприношение» было таким прекрасным, что никакая путаница не была бы возможна; оно было бы абсолютно иным кризиса. Проблема, однако, в том, что насилие имеет только одно абсолютно иное — это ненасилие, полное воздержание от насилия. Жертвоприношение не может стать совершенно иным зависти и гнева без отказа от своих специфических методов действия, без отрицания своей собственной природы. Брут не может пройти весь путь: его действительным приоритетом остается убийство; он просто хочет сделать его настолько эффективным, насколько это возможно. Он идет так далеко, как только может, в направлении ненасилия, которого он не может достичь.

Брут ищет невозможный компромисс между насилием слишком нечистым, чтобы не возбуждать кризис, и насилием таким чистым, что оно не будет насилием вообще. Шекспир иронически предполагает, что такое совершенное насилие не существует.

Дилемма Брута обостряется благодаря специфическим обстоятельствам пьесы: величие намеченной жертвы, его популярность среди плебеев и предательская интрига против него; но проблема имеет так же и религиозное значение и превосходит специфический случай Цезаря. То, что говорит Брут, представляется актуальным для эволюции многих великих жертвенных систем, когда они достигали духовной зрелости.

Чем больше жертвоприношение рефлексирует о самом себе, тем больше склоняется к отрицанию своей собственной сущности и поворачивается против своего собственного насилия, против самого себя, так сказать, не по гуманитарным соображениям, но по причинам жертвенной эффективности. Мы можем увидеть эту двойную связь в действии в великих текстах брахманов и в устремленности к ненасилию, которое характеризует великие мистические доктрины следующей эпохи. Существенно, что доктрины ненасилия формулируются на языке, который все еще остается жертвенным языком, и этот парадокс предполагает преемственность: даже ненасилие может быть ребенком Праджапати.

Все фазы связаны друг с другом. Речь Брута указывает на единственную силу, стоящую за эволюцией, которая ведет сначала к морализации и эстетизации жертвы и затем к полному отказу от мистицизма Веданты. Шекспир не читал тексты, наиболее соответствующие его предмету, но и ограниченного знания древней литературы было достаточно; его потрясающий интеллект сделал остальное. Шекспировское понимание жертвенной религии является высшей точкой его миметического видения.

Поскольку Брут не может быть абсолютно серьезным в отношении ненасилия, его этический импульс быстро теряет свою силу и, во второй части речи, вводит в заблуждение. В начале Брут действительно просил своих товарищей освободиться от зависти и гнева, но к концу, кажется, что он оставляет эту высокую цель как нереалистическую и его мысль принимает другое течение. Как было отмечено ранее, если заговорщики смогут пресечь все импульсы, обычно способствующие убийству, их стремление убить Цезаря исчезнет. Это не то, чего хочет Брут, и в последних строках своей речи он отступает от подлинной веры в воображение; видимость подменяет реальность.

Немного карикатурная притча о «рабах» и их «хозяине ловком» (II, i, 175–177) отдаленно напоминает определенные жертвенные уловки, рекомендованные некоторыми жертвенными системами, как, например, опять же, брахманической, о которой Шекспир определенно ничего не знал. Цель этих ритуальных трюков заключается в том, чтобы переложить вину за жертвенное насилие со жрецов на некую случайную третью сторону, попрошайку, например, которому предлагают немного денег для исполнения опасной роли — роли насилия, которое никакой ритуал, все еще немного помнящий о своем происхождении, не может полностью подавить.

Такие окольные маневры свидетельствуют о реальности жертвенной двойной связи. Если единственное решение — это полное ненасилие, то любое обращение к жертвоприношению ставит жрецов в двойственное положение, описанное притчей. Хозяин ловкий сердится на своих рабов за исполнение того акта насилия, на который он сам их хитро подтолкнул. Рабы — это аллегория низших страстей, которые хозяин ловкий должен пробудить в себе, вопреки своему высшему я, для того чтобы совершить жертву.

Сначала, в долгой истории жертвоприношения, граница между хорошим и плохим насилием казалась существующей в этом мире, но потом она перемещается больше и больше в сознание жрецов. Брут действительно рекомендует своим товарищам по заговору разделиться против себя. Они могут позволить себе некоторый гнев и зависть при условии, что эти безобразные чувства остаются скрытыми и не соблазняют людей на неправильное поведение. Даже если мы не можем быть всем, чем мы должны, говорит он на самом деле, по меньшей мере давайте казаться невозмутимыми и добродетельными, и люди могут спокойно последовать за нами. Жертвоприношение Брута превращается в лицемерное шоу, просто комедию:

Не злостный это шаг — необходимый,

И очистительную жертву в нем

Тогда народ увидит — не убийство.

(II, i, 177–180)

Важное слово — «увидит» (appearing). Если заговорщики могут поставить прекрасное шоу, римляне увидят в них подлинных защитников Рима.

Когда жертвенные культуры понимают их собственные ритуалы слишком хорошо, они не могут больше практиковать их так же наивно, как это делали предки, и институция развивается в направлении ненасильственного мистицизма, с одной стороны, и политической манипуляции, с другой.

Когда жертвоприношение теряет свою