Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Умиротворяющий эффект слов заключения затрагивает нас миметически, и мы повторяем за Марком Антонием: «Все заговорщики, кроме него, из зависти лишь Цезаря убили»{192}, хотя прекрасно знаем, что это не совсем правда. Авторитет самого автора велит нам приглушить или полностью подавить все, что противоречит чувству облегчения, благородства и ясности, исходящему из этого заключения. Заключение ретроспективно преображает последовательность событий, показанных в пьесе.

Что мы сами должны заключить? Действительно ли пьеса катартична — или ее заключение просто прикрытие, а не реальный катарсис? «Юлий Цезарь» катартичен — или это всего лишь фантом, пародия на катарсис, простой симулякр?

Зрителю «Юлия Цезаря» оставлен выбор: воспринять пьесу катартически или некатартически. Катарсис — драматургическая реальность, но если относиться к нему слишком серьезно, то радикальный смысл пьесы исчезает. Катартическое прочтение уводит от всего того, о чем мы говорили, и возвращает в область традиционной критики. Общепринятые интерпретации Шекспира не полностью ошибочны. Они небезосновательны, поскольку держатся на одном из главных оснований всей культуры — жертвеннокатартическом воздействии, которое происходит из учредительного убийства.

Удивительно, как Шекспиру удается объединить полное раскрытие учредительного убийства и изображение катартическожертвенных эффектов, которым это раскрытие должно помешать, но которые, напротив, оказываются очень действенными, будучи сознательно сконструированными. По всем направлениям он расширяет возможности трагедии за пределы того, что смог сделать какой–либо драматург до и после него.

Катартическое или жертвенное прочтение соответствует тому, что я назвал «поверхностной пьесой» (superficial play), в то время как раскрытие миметического соперничества и механизма козла отпущения соответствует «более глубокой пьесе» (deeper play). Я попытаюсь выявить такую же двойную структуру и амбивалентность интерпретаций, которую она порождает, в пьесе «Венецианский купец». Однако прежде чем сделать это, я попытаюсь подтвердить осознание Шекспиром учредительного насилия (механизма козла отпущения), выявив его в двух уже рассмотренных комедиях — «Троиле и Крессиде» и «Сне в летнюю ночь».

26. УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ВОЛК И УНИВЕРСАЛЬНАЯ ЖЕРТВА. Учредительное убийство в «Троиле и Крессиде»

Речь Улисса о Различии имеет больше родства с Гоббсом, чем с Великой цепью бытия. Она может быть определена как ранняя и более радикальная версия гоббсовской «войны всех против всех». Гоббсу пришлось пережить крайнюю непопулярность из–за этой идеи, но не Шекспиру. К сожалению или, возможно, к счастью для их репутации, писателей никогда не воспринимают с той же серьезностью, что и мыслителей.

Мыслителей с радикальными взглядами на общество обвиняют либо в анархизме, либо в реакционности, в зависимости от того, какое мировоззрение сейчас не в моде. Негодование, которое они вызывают, обусловлено на самом деле не их социальными и политическими мнениями, а прозрением в тревожащее миметическое и трагическое видение, которое приемлемо, если только оно интерпретируется эстетически и утрачивает интеллектуальную значимость.

Без миметической осведомленности способность людей жить вместе в относительной гармонии принимается как должное. Возникновение общества становится реальной проблемой только для тех, кто понимает возможность культурной дифференциации, растворяющейся в миметическом соперничестве и его смешанных противоположностях, которые не следует путать с мирным coincidentia oppositorum{193}. Если миметические кризисы возможны, беспорядок становится менее проблематичным, чем порядок. Весь человеческий порядок должен в конечном счете вернуться к хаосу, из которого он, должно быть, возник прежде всего.

Уже в мифологии культурная дифференциация выступает как таинственное покорение обезразличенного хаоса. Означает ли это, что миметические мыслители, подобные Шекспиру, мифотворцы? Немиметические мыслители почти автоматически признают, что так оно и есть. В результате Шекспира часто считают великим создателем мифов, иногда лично суеверным, и именно здесь критика Шекспира сбилась с истинного пути, ограниченная своим рационализмом.

Миметические мыслители, трагические мыслители обычно подозреваются в чрезмерно пессимистических и депрессивных настроениях, даже в психологической неустойчивости. Великие художники — часто апокалиптические мыслители, всегда расположенные к преувеличению остроты кризиса, в который, как они чувствуют, их общества и они сами погружены. В этом подозрении есть больше, чем доля правды, но оно становится основанием для большой неправды, когда ведет к общему отказу от фундаментального прозрения этих мыслителей.

Это прозрение есть восприятие ожесточенного взаимодействия и миметического удвоения как главного источника человеческих конфликтов. Оно сильнее, чем какое–либо другое видение, но эта сила, как дух, заключенный в камне, — чисто художественная правда, не замечаемая даже теми литературными критиками, которые провозглашают превосходство литературных текстов теоретически, но всегда черпают свои сужденья из философских или антифилософских пристрастий, что одно и то же.

Достаточно поверхностной миметической осведомленности, чтобы понять, как начинается кризис Различия; требуется намного больше, чтобы понять, как он заканчивается, — настолько, что в действительности наиболее миметические (в нашем понимании) из систематических мыслителей не могли разрешить эту загадку. Если прослеживать эскалацию насилия жертвенного кризиса достаточно далеко, проявляется угроза полного уничтожения и рано или поздно сами миметические мыслители так пугаются, что укрываются в некоей разновидности общественного договора. Даже Гоббс заканчивает этим, даже Фрейд в «Тотеме и табу».

Идея общественного договора — это великое гуманистическое оправдание миметического соперничества, обычный аварийный люк для тех, кто не может проследить миметическую логику до конца; конкретная форма, которую этот прекрасный документ в конечном итоге принимает, не имеет значения вообще, по крайней мере в нашей перспективе. Абсурдность идеи возрастает в пропорции к силе миметического прозрения мыслителя. Общественный договор должен появиться в самый ожесточенный момент миметического кризиса, среди монстров летней ночи и пылающих Различий, в тех обстоятельствах, которые делают рациональное решение еще более немыслимым, чем в любое другое время. Идея, будто в момент величайшей ненависти истерические двойники спокойно садятся вместе ради хорошей юридической болтовни, такая надуманная, что ее сторонники всегда представляют ее чисто теоретической конструкцией.

В «Юлии Цезаре» Шекспир прослеживает миметическую логику до жестокого конца, и там он находит, безусловно, не общественный договор, а единодушное насилие учредительного убийства. Если он последовательный мыслитель, то это решение должно появиться не в одной только пьесе, а во многих, возможно, не всегда так ясно, как в «Юлии Цезаре», но по меньшей мере имплицитно, в коротких указаниях и аллюзиях, не слишком трудных для дешифровки, — теперь, когда мы приобрели основное знание об учредительном убийстве из трагедии, которая наиболее тщательно исследует и излагает этот сюжет, из «Юлия Цезаря».

Поскольку «Троил и Крессида» содержит наиболее разработанное теоретическое описание Шекспиром кризиса Различия, мы должны рассмотреть эту пьесу еще раз из перспективы, предложенной «Юлием Цезарем». Есть ли коллективное убийство в финале? Упоминает ли Улисс о жертвенном происхождении человеческого общества? Ответим сначала на второй вопрос.

Оратор пытается не успокоить аудиторию, а пробудить беспокойство. Он не собирается подробно говорить о разрешении кризиса, но должен тем