Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

не менее привести его чудовищную эскалацию к какому–то концу. Джинн в конце концов должен вернуться в бутылку, и это должно неминуемо случиться в самом конце речи, но не всей, а в ее части о кризисе. Вот последние шесть строчек этой части, единственные, которые я еще не цитировал:

Then everything includes itself in power,

Power into will, will into appetite,

And appetite, an universal wolf,

So doubly seconded with will and power,

Must make perforce an universal prey

And last eat up himself.{194}

(I, iii, 119–124)

По мере того, как кризис усугубляется, центробежные силы снова становятся центростремительными; кажется, что появляются некоторые глобальные изменения, которые в общем не обозначены, затем все насилие внезапно заканчивается.

В наиболее напряженный момент каждый становится и хищником, и жертвой. «Perforce» выражает необходимость этого совпадения, безупречную обоюдность насилия. Нет более ясного изложения того, что Гоббс называет «войной всех против всех», и эта формулировка подразумевает, конечно, то, что мы подчеркнули с самого начала, — превращение в миметических двойников не только некоторых членов сообщества, но, по крайней мере «в идеале», всех.

Если мы рассмотрим кризис как целое, с учетом пяти последних строчек, вся динамика процесса напомнит о том, что происходит, когда ингредиенты для суфле смешиваются и энергично взбалтываются поваром или электрическим миксером. Полученная смесь постепенно становится однороднее и, по мере этого, проходит через несколько стадий до радикальной трансформации, которая и есть цель всего процесса.

Миметический аналог миксера — взаимное насилие двойников, которое становится все более и более интенсивным по мере распространения на большее число членов общества. Для достижения необходимой однородности требуется наиболее сильное взбивание, лютое соперничество. Только полное разрушение старого порядка, полная обезразличенность, могут сделать заражение единодушным. Для завершения процесса требуется идеальная однородность.

Если бы насилие продолжалось беспрепятственно, разрушение было бы полным, но внезапно, всего подстроки, всего четыре слова, насилие прекращается: «И пожирает самое себя». Есть что–то хитрое, темное и тем не менее решающее в этой фразе, которая предполагает демонический трюк. Очевидно, что универсальные волки не едят друг друга до последнего, но и не превращаются в академический комитет для переписывания их общественного договора. При этом имеется в виду одно действие; это может быть только смерть единственной жертвы.

Даже если они употреблены в единственном числе, слова «волк» и «жертва» обозначают всех членов сообщества; это значение делается точным с помощью слова «универсальный», которое определяет обоих. В соединении с единственным числом, однако, «универсальный» может значить что–то еще: единственный волк или жертва, которые были бы универсальными в смысле замещения всех остальных, будучи единственной заменой для всего сообщества.

С appetite как подлежащим единственное число мужского рода грамматически правильно, и все же оно кажется странным, относясь не только к appetite, но и к двум коллективным существительным, «универсальный волк» и «универсальная жертва». Замена единственного числа на множественное является замещением одной жертвы за всех, текстовый эквивалент жертвенной замены — без сомнения, словесный пируэт, но в высшей степени многозначительный.

Кажется, что огромный алчный зверь готов поглотить все, что видит, и затем, вдруг, зверь исчезает. Зверь не представлял из себя ничего, кроме своего аппетита, именно это говорит нам текст: «И аппетит, универсальный волк…». Одного единственного куска будет достаточно, но он должен быть правильным и должен прийти в нужный момент. Это должно быть свежее мясо, не в том масштабе, которого, как кажется, требует размер кризиса, но простые знаки его не заменят. Наш универсальный волк — это не структуралистское животное, вид, редуцированный до скелета, и ничего удивительного: он призван выживать на диете чистых символов.

Жертвенного зверя легко обмануть, выдав единственную жертву за всю общину, но, подобно дьяволу в христианских легендах, он должен получить эту жертву. Эти легенды говорят о жертвенном замещении, которое, по Евангелиям, принадлежит «властям мира сего», также называемым Сатаной, или дьяволом, князем мира сего, — другими словами, речь идет о миметическом принципе. Страшного великана просят превратиться в маленькую мышку и очень глупо, из тщеславия, бездарное чудовище подчиняется, уменьшаясь до мышки, которую Кот в сапогах мгновенно проглатывает. Многие темы сказок и легенд — прозрачные метафоры жертвенного механизма.

Одна из наиболее загадочных и наименее исследованных проблем нашей так называемой «проблемной пьесы», «Троила и Крессиды», — ее примечательное расхождение с Гомером в изображении смерти Гектора. В «Илиаде» Гектор участвует в поединке с Ахиллом и убит. В «Троиле и Крессиде» эта честная схватка заменена подлым коллективным убийством, осуществленным приспешниками Ахилла, мирмидонцами.

Нет более знаменитой сцены в «Илиаде», чем битва между двумя великими героями. Невозможно представить, что Шекспир не вспомнил бы ее. На самом деле «Троил и Крессида» содержит косвенное свидетельство, что помнил. Когда Ахилл просит мирмидонцев распустить слух, что он, их лидер, убил Гектора одной рукой, Шекспир имплицитно ссылается на гомеровскую версию, которую он иронически представляет как пропагандистскую ложь, внушенную ее основным бенефициаром, Ахиллом, и стоящими за ним греками. Шекспир предполагает, что гомеровский эпос был искусственно очищен от коллективного насилия, чтобы представить предводителя греков большим героем, чем он был в действительности.

Сцена, в которой Ахилл дает «кровавые предписания» своим верным прислужникам, может и должна быть прочитана как пародия на заговор в «Юлии Цезаре», когда Брут советует заговорщикам, как убить Цезаря:

Запомните приказ мой, мирмидонцы:

Везде и всюду следуйте за мною,

Не нанося ударов, наготове.

Я Гектора кровавого найду, —

Тогда набросьтесь на него мгновенно

Со всех сторон, рубите, не щадя.

За мною: Гектора удел решен:

Я вас веду — погибнуть должен он!

(V, vii, 1–6)

В обоих примерах жертва беззащитна. Внутри Сената Цезарь не носит оружие; Гектора застали в уединенном углу поля сражения, без его доспехов, которые он, как я полагаю, снял из тщеславия, чтобы заменить их на более красивое обмундирование побежденного воина. Убить Гектора в таком положении бесчестно, но Ахилла это не пугает:

Гектор: Я безоружен. Драться не хочу я.

Ахилл: Все на него! Вот тот, кого ищу я!

[Гектор падает]

Теперь пади, Пергам, погибни, Троя:

Повержен тот, кто был твоей душою!

Ликуйте, мирмидонцы, все крича:

Пал Гектор от Ахиллова меча!

(V, viii, 9–14)

Из всех сходных черт между «Юлием Цезарем» и «Троилом и Крессидой» эта наиболее знаменательная. Мы не можем это объяснить только желанием Шекспира заклеймить