Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

хочет открыть неопределенное будущее; он не хочет нового учредительного убийства, как раз наоборот. Он хочет укоренить убийство Цезаря в великой республиканской традиции. Он делает его значительным в терминах римской истории, и главной отсылкой может быть только коллективное изгнание Тарквиния.

Сказать, что убийство Цезаря должно быть жертвоприношением, значит повторить то, что я только что сказал, на другом языке, религиозном. Жертвенное определение подразумевает, что убийство Цезаря должно реконструировать изгнание Тарквиния; его следует смоделировать по образцу главного учредительного насилия. Во всем мире, когда жрецов спрашивают, почему они совершают жертвоприношение, их объяснение такое же, как у Брута: они должны опять сделать то, что делали их предки, когда была основана община, они должны повторить некоторое основополагающее насилие с замещающими жертвами. Точно так же, как Брут, они взывают к некоему древнему нарративу, который явно или неявно достигает кульминации в коллективном изгнании или убийстве. Мы называем эти нарративы мифами, и большинство антропологов считает их вымыслом, но жрецы нет. Они видят там реальное историческое начало, которое должно благочестиво реконструироваться.

Шекспир не вкладывает слово «жертвоприношение» в уста Брута, чтобы это не звучало картинно и по–римски в манере Виктора Гюго или некоторых других романтиков. Шекспир понимает жертвоприношение в свете учредительного убийства, и это то, что реально означает ссылка на Тарквиния.

Тот факт, что у Рима не было традиций человеческого жертвоприношения, не обесценивает мою интерпретацию. В сообществах без эффективной юридической системы человек, который считается опасным, как правило, будет убит или изгнан не горсткой людей, а всей общиной. Есть опасение, что его смерть может стать импульсом для цепной реакции кровавой мести. Чтобы упредить эту возможность, эти сообщества прибегают к коллективным методам казни, таким как побиение камнями, сбрасывание со скалы, распятие, таким способом приглашая к единодушному участию. Активно или пассивно, не вмешиваясь в спасение жертвы, все члены общества присоединяются к убийству. В результате ни индивидуум, ни подгруппа не могут интерпретировать смерть жертвы как обиду, которая должна быть отомщена.

Эти практики не спустились с небес, но они и не возникли из ничего. Они должны быть смоделированы по образцу спонтанного линчевания, которое неожиданно примирило возмущенную общину, поэтому его особые обстоятельства тщательно запоминаются и повторяются. Общину удалось примирить, потому что тот, кто первый бросил камень, кто начал сталкивать жертву с Тарпейской скалы, спровоцировал единодушное миметическое заражение. Именно таково учредительное убийство. Широко распространенный обычай квазиинституционального линчевания или подобного линчеванию правосудия является важнейшим ключом к потенциальному единодушному насилию в человеческой культуре.

Коллективные методы казни часто называются священными теми, кто их практикует, и это понятно; они соответствуют универсальной дефиниции жертвоприношения. Даже в обществах с высокоразвитыми юридическими институтами, как республиканский Рим, встревоженные граждане могут испытывать нужду в возвращении к этой жертвенной практике, если обычные институты неспособны справиться с беспорядком.

Брут видит смерть Цезаря как исключительное жертвоприношение, ставшее необходимым ввиду обстоятельств настолько критических, что все политические и правовые ресурсы стали невозможными. Он, конечно, знает, что, прибегая к такому жертвоприношению, он и его партнеры рискуют. Если бы их жертвенная концепция была успешно оспорена, если бы люди не объединились против Цезаря, как в свое время против Тарквиния, заговорщиков, возможно, ждала бы та же участь, что и человека, которого они решили «устранить» из общества. Вот что на самом деле происходит в «Юлии Цезаре».

За идеологией жертвоприношения стоит одна твердая реальность: миметический консенсус всех людей или его отсутствие — окончательная причина, по которой жертвоприношение срабатывает или нет. Брут терпит неудачу, так как он не смог объединить людей вокруг своего «жертвоприношения». Сцена, в которой Брут и Марк Антоний соревнуются за решающую лояльность римского народа, артикулирует жертвоприошение и учредительное убийство так ясно, как нигде, по моему мнению, во всей литературе.

Все это время Брут знал об этой опасности. Когда заговорщики хотят торжественно освятить свой союз мелодраматической присягой, Брут отказывается, и его жертвенный инстинкт вполне оправдан. Он не хочет, чтобы убийство показалось тайным и незаконным делом нескольких недовольных политиков:

То есть ли надобность в каких–то шпорах,

Чтоб на спасенье Рима нас поднять?

Что может быть надежней слова римлян?

К чему нам клятвы, если с честью честь

Покончили на том, что это будет

Или за это дружно мы умрем?

(II, i, 123–128)

Брут надеется, что непосредственно за убийством заговор растворится в восстановленном единодушии римского народа, его жертвенном единодушии.

В первой сцене второго акта заговорщики собираются, чтобы сделать приготовления к убийству. Один из них, Деций, хочет знать, должны ли быть убиты другие люди, кроме Цезаря; Кассий упоминает Марка Антония, но Брут находит предложение несовместимым с его жертвенной концепцией убийства. Насилию не следует позволять распространяться без разбора; один Цезарь должен умереть.

Ответ Брута Каю Кассию и Децию показывает, что Шекспир интерпретирует жертву по аналогии с миметической моделью, только что обрисованной:

Кровавая не в меру мысль, Кай Кассий, —

Отсечь и члены вслед за головой,

К убийству гнев и злобу примешав.

Антоний — лишь один из членов тела.

Жрецами будем, Кай, не мясниками;

Мы против духа Цезаря восстали,

А в духе человека крови нет.

О, если б можно было дух убить,

Не разрушая тела! Но, увы,

За дух свой Цезарь кровь прольет. Друзья,

Убьем его отважно, но безгневно,

И не разрубим, как на корм собакам,

А обрядим, как пищу для богов.

Пусть наше сердце, как хозяин ловкий,

На дикий шаг рабов своих толкнет

И притворится, что на них сердит.

Не злостный это шаг — необходимый,

И очистительную жертву в нем

Тогда народ увидит — не убийство.

(II, i, 162–180)

В этом тексте доминирует единственное противопоставление: с одной стороны, моральная и эстетическая красота жертвы, а с другой стороны, кровавая путаница миметической зависти. Слова для первого — «жрецы», «дух», «отважно», «обряжать» (carve), «пища для богов», «хозяин ловкий» (subtle masters), «необходимый» и «очистительный». Для второго у нас есть «кровавый», «отсечь члены», «гнев», «гневно», «злоба», «мясники», «разрубить», «корм собакам», «рабы», «дикий», «злостный» и «убийство».

Будучи укорененной в жертвенной практике, разделка (carving) является мощной метафорой и на самом деле больше, чем метафорой. Когда общинная трапеза следует за жертвой съедобного животного, разделка совершается с особой тщательностью, согласно традиционным правилам. Разделать — это расчленить аккуратно, отрезать деликатно и искусно. Легко достигая суставов, разделочный нож отделяет кости без видимого