Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

персонажа, отмеченного печатью жертвы. Его согласие подставить горло толпе побуждает вспомнить о наделенных властью сакральных фигурах, добровольно приносивших себя на алтарь. Примечательно также, что Цезарь ассоциируется с Луперкалиями и Мартовскими идами, двумя римскими праздниками, укорененными, как и большинство подобных празднеств, в так называемых ритуалах козла отпущения.

Можно возразить, мол, многое из названного нами присутствует у Плутарха, а Шекспир всего лишь пересказывает свой основной источник. Бесспорно, он гораздо ближе к Плутарху, чем считают многие исследователи, боящиеся недооценить оригинальность «великого барда». Страх этот безоснователен: на наш взгляд, шекспировский гений проявляется прежде всего в миметическом прочтении Плутарха.

Цезарь Плутарха обладает всеми упомянутыми в пьесе явными признаками ущербности, кроме тугоухости. Даже если Шекспир ее не выдумал, а узнал о ней из других античных источников, эта «отметина», указывающая на то, что Цезарю предназначено стать козлом отпущения, исключительно важна. Менее талантливый писатель, скорее всего, опустил бы такую «низкую» подробность, заклеймил бы ее глупыми кривотолками, недостойными славного героя. Во французской литературе времен классицизма глухота, равно как и падучая, были бы запрещены во имя «хорошего вкуса». Как только ни потешались над бедным Корнелем за то, что его Аттила умирает от носового кровотечения. На Шекспира подобные условности не давят, поэтому он скрупулезно воспроизводит все, что вычитал у Плутарха, и кое–что добавляет от себя.

Кассий и Каска в разговоре о Цезаре постоянно упоминают «чудовище» и «чудовищный», но так двусмысленно, что стирается все различение между физическим и моральным. Такой язык размытых понятий поощряет и оправдывает виктимизацию людей с физическими особенностями. Когда весь мир предстает чудовищным, людям, вроде Каски, необходимо найти того, кто воплощал бы уродство мироздания. Рациональные объяснения для подобных «прозорливцев» менее убедительны, чем близкие к магическим формулам фантасмагорические описания человека, который «с этой ночью схож, гремит огнем, могилы разверзает». Живи Каска во время средневековых эпидемий, он первым гнал бы евреев, прокаженных и калек. В шекспировском мире — немало охотников на ведьм; Каска и во многом Кассий «скроены» по их образцу.

Кассий не верит астрологии, но сам не чужд соблазна увидеть в физической немощи знак изгойства и вины; неслучайно, рассказывая о том, как они с Цезарем переплывали Тибр, Кассий подчеркивает физическую немощь своего соперника. Для него, как и для Каски, «властолюбец», несомненно, козел отпущения. Но кто он для Брута? Если среди заговорщиков и есть человек, действующий рационально, это, несомненно, Брут. Его трепет перед Цезарем не имеет ничего общего со «знаками» вроде эпилепсии или грозовых видений. Брут невероятно тщеславен и вместе с тем он искренне дорожит Республикой. Он невыносимо ревнив, но эта ревность — его прирожденное свойство, я бы сказал, самобытное миметическое желание, а не копия с копии, как у Каски.

Традиционно «Юлий Цезарь» прочитывается так, словно Шекспир — историк XIX века, пишущий с позиций постпросвещенческого рационализма. Как следствие, кровавая политическая игра, которая развертывается в пьесе, предстает тщательно продуманным, безупречно рациональным действием. Против такого прочтения свидетельствует, на наш взгляд, очевидный факт: даже Брут, соглашаясь убить Цезаря, движим не только рациональными соображениями. Если трактовка убийства как механизма козла отпущения применима только к мотивам маргинальных фигур вроде Каски, то и сама по себе она тоже маргинальна и до смыслового ядра пьесы миметическая интерпретация явно не «дотягивается».

Чтобы оспорить это обвинение, достаточно вспомнить, какую роль играет мимесис в решении Брута присоединиться к заговору, однако сами возражения заслуживают того, чтобы ответить на них подробнее. Действительно, Брут самостоятелен в соперничестве с Цезарем, но не в выборе его в качестве мишени убийства. Это очевидно из диалогов с Кассием и подтверждается словами Брута: он признается, что «сна лишился» с тех пор, как Кассий говорил с ним о Цезаре. Мысли об убийстве зародились в его честной и добродетельной душе не сами по себе.

Цезарь даже для Брута — козел отпущения. Чтобы внедрить в сознание зрителя эту исключительно важную мысль, Шекспир намеренно размывает политические обвинения в адрес Цезаря; Брут честно признает, что «властолюбец» пока еще не злоупотребил властью, иначе говоря, он не заслуживает смерти (II, i).

Историческая достоверность шекспировской версии (например, в пьесе ни словом не упоминается о том, что Цезарь незаконно перешел Рубикон) в данном случае не столь важна; гораздо интереснее проследить, как подобная трактовка событий обусловливает тот тип жертвы, какой Шекспир стремится представить Цезаря. Он хочет показать, что это убийство ничем не оправдано, бессмысленно даже с радикально республиканской точки зрения. Дело не в том, что драматург симпатизирует Цезарю или придерживается монархических взглядов, а в его более общем представлении о мимесисе как причине человеческих бед, которое лежит в основе этой трагедии.

Разве мог Цезарь избежать роли козла отпущения, если его убийцы рвутся возложить на него ответственность за весь кризис Различия? В таком кризисе виновны либо все граждане, либо никто, ибо корни тянутся далеко в прошлое, к самым истокам. Ни в коем случае за этот кризис не может отвечать один человек, какой бы властью он ни обладал. Поэтому рассуждения Брута — всего лишь менее фантастическая и более политизированная версия магико–космологических речей Каски: «Тебе могу назвать я человека, / Он, с этой ночью схож, / Гремит огнем, могилы разверзает»{185}. В конце концов, все убийцы в равной степени иррациональны и обезразличены.

На мой взгляд, в шекспировской интерпретации нет ни тени современных ему предрассудков в стиле короля Якова I. Только поверхностное прочтение может навести на мысль о том, что Шекспир пристрастен, однако глубина и многогранность его сатиры это предположение полностью опровергают. Иррациональным и «загадочным» он кажется лишь тем, кто недооценивает, до какой степени мимесис и потребность в козле отпущения определяют те решения и замыслы, на которые мы сами не способны критически взглянуть.

Взять хотя бы уже упоминавшиеся физические признаки изгойства. Почему они так важны для Шекспира? Неужели потому, что он сам считает, что эти знаки — неспроста? Шекспир нередко говорит о человеческой склонности наделять вторичное, случайное и незначительное ничем не обоснованной значимостью только ради того, чтобы стигматизировать или преследовать носителя этих черт. Во многих случаях он показывает этот соблазн настолько наглядно и прямо, что у зрителя не остается сомнений в том, что драматург прекрасно понимает механизм подобных действий.

Он не так глуп, как Клеопатра, винившая в дурных вестях гонца, который их принес. Коллизии шекспировских пьес гораздо сложнее. Пример тому — «Сон в летнюю ночь», когда на пике ночного безумия каждый из четырех влюбленных готов уничтожить других, подобно тому, как толпа растерзала Цинну. Все они — миметические двойники, полные близнецы, лишенные