Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

миметическую модель, которой готовы подражать многие граждане, даже (и тем более) те, кто ее решительно отвергает. Выслушав Брута и Марка Антония, охваченная миметическим порывом толпа гротескно пародирует действия заговорщиков и обрекает на смерть невинного прохожего Цинну. Толпа — зеркало, в котором убийцы могут увидеть правду о собственных действиях. Хотели стать всенародной миметической моделью? Что ж, стали, но совсем не тем образцом, на который рассчитывали.

Толпа, убивающая Цинну, явно подражает убийству Цезаря, но движима она не жертвенным благочестием и республиканскими идеалами, а духом мести. Убийцы стали образцами для внутренней, а не внешней медиации. Мимесис проницателен; он немедленно улавливает малейшее расхождение между словами и поступками и основывается на том, что модель делает, а не что она говорит.

Брута тяготит необходимость «успокаивать» народ после убийства. Дело не в том, что ему не найти слов — красноречие Брута известно всем, — а в крайнем смятении, которое охватывает его после убийства. Вспышка возбуждения вскоре сменяется другой крайностью: Брут говорит с толпой отстраненно и сухо; ничего, кроме фактов. Как уже отмечалось, возможно, он осознанно воспроизводит стилистику военной прозы Цезаря; с другой стороны, не исключено, что верность республиканскому духу удерживает его от той выспренней демагогии, которую чуть позже мастерски продемонстрирует Марк Антоний. На наш взгляд, эти гипотезы вполне согласуются друг с другом.

Брут хочет спасти Республику, но Республика не хочет быть спасенной. Мы помним, что после речи Брута из толпы несется восторженный вопль: «Пусть станет Цезарем». Отныне тот, кто поднял руку на Цезаря, обречен им стать. «Пусть станет Цезарем» — это откровение о Бруте, толпе и самом Цезаре. В столь радикально миметичной пьесе, как «Юлий Цезарь», почти каждое слово любого, даже едва заметного персонажа, открывает правду одновременно обо всех участниках действа — субъектах, объектах и медиаторах. Свобода мертва, и теперь неважно, кого — Марка Аврелия или Брута — объявят вождем собравшиеся. Будь у них выбор, им, вероятней всего, был бы ближе тот, кто громче призывает «бить всех», но коль скоро выбора не оставлено, они готовы следовать за кем угодно. Римский народ превратился в миметичную толпу, жаждущую образцов для подражания.

Действенная модель для всех злодеяний — бесспорно, убийство Цезаря. Желанием отомстить вождю определяется мимесис соблазнившего всех заговора. Первой ни к чему не причастной, ни в чем не повинной жертвой его становится Цинна. Поэт, он старается «прямо и толково» объяснить толпе, что никак не связан с Цинной–заговорщиком, единственное, что их объединяет — случайное совпадение имен. Он даже был другом Цезаря и безуспешно пытается прокричать об этом толпе, а в ответ из нее несется вопль: «Рвите его на клочки».

Толпа всегда найдет повод разорвать жертву. Чем больше она, тем безрассудней. Женатых поэт оскорбляет тем, что он холост, других бесит его безобидность, кому–то не нравится, что он поэт, и толпа заходится в ярости: «Рвите его за плохие стихи!» Единодушно, миметично римские граждане расчленяют Цинну.

Поначалу заговор был делом непривычным, требующим долгой подготовки. После убийства Цезаря заговоры внезапно вспыхивают повсюду, такие жестокие и стихийные, что даже «заговором» эту чудовищную смуту не назовешь. Виной всему — цепная подражательная реакция насилия; злодеяния — это единый непрерывный процесс, а не набор дискретных синхронистических моделей, которые хотелось бы видеть структуралистам, ошибочно отрицающим историю. Строго говоря, у отдельных конфигураций самостоятельного существования нет; они — всего лишь удобный способ обозначить и охарактеризовать наиболее важные звенья в цепи непрерывных превращений, которые «запускает» мимесис.

Общая тенденция очевидна: с каждым разом все меньше и меньше времени требуется, чтобы все больше и больше людей по все менее веским причинам делились на «лагеря» и объединялись против все более многочисленных жертв. Если прежде безоговорочная готовность Лигерия уничтожить любого, на кого укажет Брут, казалась знаком его личной, исключительной преданности, теперь, после смерти Цезаря, последний критерий, по которому выбирают жертву, исчезает, толпе все равно, кого убивать. Мимесис усваивается быстро; достаточно одной попытки — и он входит в привычку, какую невозможно было вообразить еще секунду назад.

Подражательство так заразительно, что в конце концов общество раскалывается на два противоположных «заговора», способных только воевать друг с другом. По структуре они похожи, как двойники; различие лишь в том, что один возглавляют Брут и Кассий, а другой — Октавий Цезарь и Марк Антоний. Для Шекспира это гражданское противостояние — не просто очередная «межпартийная стычка», а знак полного и всеобщего озверения. Неслучайно Марк Антоний предостерегает:

Гражданская война, усобиц ярость

Италию на части раздерут;

И кровь и гибель будут так привычны,

Ужасное таким обычным станет,

Что матери смотреть с улыбкой будут,

Как четвертует их детей война;

И жалость всякую задушит дикость;

Дух Цезаря в погоне за отмщеньем,

С Гекатою из преисподней выйдя,

На всю страну монаршьим криком грянет:

«Пощады нет!» — и спустит псов войны,

Чтоб злодеянье вся земля узнала

По смраду тел, просящих погребенья.{174}

(III, i, 263–275)

Подобно тому, как Брут во втором акте возвещает, что зловещий заговор вступил в силу, Марк Антоний пророчествует о начале новой, более страшной эпохи в истории кризиса; имя ей — «гражданская война, усобиц ярость». О смене миметических коллизий Шекспир, точнее, выбранный им персонаж, сообщает, по возможности, сдержанно и беспристрастно. Подобные монологи ничего не говорят ни о том, кто их произносит, ни даже о развертывании сюжета; они — о миметической ситуации в целом.

«Гражданская война, усобиц ярость» достигает апогея в битве при Филиппах. Шекспир видит в ней не рядовой военный конфликт, но вершинное проявление миметического кризиса, апофеоз всеобщего безумия, поразившего толпу, когда, после убийства Цезаря, заговор стал стремительно давать метастазы. Питер Андерсон прав: в этом сражении никто не находится там, где должен быть, все сместилось, перепуталось, и остался только один, несомненный, общий для всех знаменатель — смерть. [175] Еще недавно счет жертв шел на единицы, потом — на десятки, а сейчас тысячи людей с одной стороны уничтожают тысячи с другой, своих братьев, без малейшего понятия о том, почему они или их жертвы должны умирать.

Однако не стоит думать, будто Шекспир столь суров к заговорщикам потому, что его политические симпатии — на стороне Цезаря. На первый взгляд, Цезарь, несомненно, выглядит благородней и великодушней своих противников: если Брут любит и одновременно ненавидит его, любовь Цезаря свободна от ненависти. Конечно, он может позволить себе благородство: ни Брут, ни любой другой римлянин с ним не сравнится. Цезарь выше придворных интриг, но это не означает, что миметический закон над ним