Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

«отзеркаливает» гнев своего собеседника; иначе говоря, без колебаний принимает сторону Кассия. В отличие от Брута, Каска не вникает в политические и этические тонкости. Он боязлив и тщеславен. Ему не хочется выглядеть глупцом, поэтому он заранее готов относиться к Цезарю так, как относятся к нему умные и влиятельные люди, почтившие его своей дружбой. Он не только трус, но и тайный сноб.

Его намерение примкнуть к убийцам кажется более опасным еще и потому, что, опять–таки, в отличие от Брута, он откровенно раболепствует перед Цезарем и совершенно не видит, какие опасности таит в себе власть. Он мелочен и завистлив, но бездарен и потому явно не способен на зависть к такой мощной фигуре, как Цезарь. Его миметические соперники — «этажом ниже», но если Кассий устремил свою миметическую злобу на кого–то другого, Каска послушно последует примеру «умного человека». Его участие в заговоре никак не связано и не может быть связано с Цезарем; оно объясняется исключительно миметической внушаемостью, которую подпитывает страх.

Итак, в «Юлии Цезаре», мы видим, как три человека, один за другим, присоединяются к заговору, и с каждым новым участником катастрофически снижается общая способность самостоятельно мыслить и ответственно поступать. Объясняется это не столько личными особенностями участников, сколько захлестывающим всех миметическим желанием. Чем масштабней заговор, тем легче втянуть в него новых людей. Совокупное миметическое влияние тех, кто присоединился к заговору раньше, делает выбранный «объект» более притягательным, и по мере того, как нарастает кризис, здравомыслие явно отступает перед мимесисом.

Третий заговорщик, Лигерий, очень податлив на миметическое давление и всегда готов к злодейству. Стоит ему понять, что замышляется убийство, как он, забыв о своих недугах, тут же сбрасывает повязки и следует за «главарем». Это можно считать первым чудесным исцелением, совершенным почти богоравной жертвой, Юлием Цезарем.

Лигарий не спрашивает имени жертвы, да и не хочет его знать. Он всецело доверяет Бруту, и кого убивать, ему не столь важно. Брута вполне устраивает такое отношение: его мнимая невозмутимость не менее коварна, чем безответственность Лигерия. Создается впечатление, будто благородный римлянин не видит ничего дурного в том, что римский гражданин слепо вверяет собственную свободу выбора другому человеку, если, конечно, этот избранник — Брут и никто другой:

Лигарий: Идем скорей.

Воспламенившись, за тобой пойду —

На что, не знаю сам: с меня довольно,

Что Брут меня ведет.

Брут: За мною следуй.{169}

(II, i, 331–334)

Римляне, как известно, законопослушны, но сейчас они, один за другим, все охотней соглашаются на убийство, все реже задают вопрос о жертве. Заговор рождается внутри кризиса, распространяется вместе с ним: сначала заговорщики убивают Цезаря, затем толпа — Цинну, а под конец жажда крови ведет римлян походом на Филиппы. Смерть Цезаря не останавливает кризис, напротив, углубляет его. Все события пьесы безупречно вписываются в траекторию распада.

Сдвиг от индивидуального к коллективному насилию не только не разрешает кризис Различия, но усугубляет его как никогда; вот почему доблестный защитник республиканских институтов Брут, полагая, что должен присоединиться к заговору, тем не менее ужасается предзнаменованиям, которые он в себе таит:

О заговор,

Стыдишься ты показываться ночью,

Когда привольно злу. Так где же днем

Столь темную пещеру ты отыщешь,

Чтоб скрыть свой страшный лик? Такой и нет.

Уж лучше ты его прикрой улыбкой:

Ведь если ты его не приукрасишь,

То сам Эреб и весь подземный мрак

Не помешают разгадать тебя.{170}

(II, i, 77–85)

Заговор — зловещий рубеж на пути к гражданской войне, настолько опасный, что автор считает необходимым предупредить об опасности и парадоксальным образом влагает это предостережение в уста человека, помимо собственной воли возглавившего заговорщиков. Однако логика в этом парадоксе все же есть. Брут считает, что действует во благо республиканских институтов, которым угрожает Цезарь. Он убежден: чем страшней болезнь, тем ужасней должно быть лекарство, но при такой «терапии» шансов на выздоровление еще меньше, чем прежде.

22. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА, УСОБИЦ ЯРОСТЬ{171}. Поляризация насилия в «Юлии Цезаре»

Брут движим более высокими амбициями, чем Кассий и другие заговорщики, однако по мере развития событий это различие стирается. Как видно из монолога в первой сцене второго акта, он охвачен тем же миметическим смятением, какое он подозревает у своих «подельников». Понять отчаянное беспокойство об исходе заговора нетрудно: если он, храбрейший из римлян, единственный верный республиканец, не способен совладать с собой, чего ждать от остальных?

Я сна лишился с той поры, как Кассий

О Цезаре мне говорил.

Меж выполненьем замыслов ужасных

И первым побужденьем промежуток

Похож на призрак иль на страшный сон:

Наш разум и все члены тела спорят,

Собравшись на совет, и человек

Похож на маленькое государство,

Где вспыхнуло междоусобье.{172}

(II, i, 61–69)

Каждый человек, втянутый в кризис Различия, становится «маленьким государством» Брута, миниатюрным слепком общего кризиса.

«Разум и все члены тела» — двойники в конфликте. Как часто бывает у Шекспира, микрокосм и макрокосм миметически связаны.

«Я сна лишился с той поры, как Кассий о Цезаре мне говорил», — признается Брут. Иными словами, он подтверждает, что присоединился к заговорщикам потому, что не мог устоять перед сильным искушением. Mutatis mutandis, с Брутом происходит примерно то же, что в «Сне в летнюю ночь» — с Гермией, когда, поддавшись миметической страсти, она падает с небес в преисподнюю. Шекспир избавляет читателя или зрителя от необходимости теоретически обосновывать, как действует мимесис; он делает это за нас, например подсказывает, что желание убивать — не врожденное свойство возможного убийцы, а миметически навязанная ему страсть.

Брут хочет, чтобы убийство совершилось, по возможности, незаметно, благопристойно, «незлобно». К несчастью для заговора, он первый не способен следовать собственным желаниям. Объяснить его срыв нетрудно: за внешней невозмутимостью таятся бури. Хваленое хладнокровие патриция «растворяется» в свежей, теплой крови его жертвы — в ключевой момент, после убийства, Брут ведет себя самым неподобающим образом. Он призывает заговорщиков, омыв по локоть руки Цезаревой кровью, обрызгав ею мечи, идти на форум:

И, потрясая красное оружье,

Воскликнем все: «Мир, вольность и свобода!»{173}

(III, i, 109–110)

Вряд ли стоит уточнять, что забрызганные кровью заговорщики производят, мягко говоря, отталкивающее впечатление, однако именно они дают возбужденной толпе убедительную