Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Утром перед убийством, поддавшись на уговоры жены, видевшей сон о его насильственной смерти, Цезарь соглашается остаться дома, но стоит заговорщику Децию перетолковать сновидение — и он послушно отправляется в Сенат. Достаточно нескольких двусмысленных, льстивых фраз, чтобы «властолюбец», словно миметический флюгер, развернулся в нужную сторону.

Чем выше диктатор возносится над окружающими его людьми, чем свободней себя мнит, тем он зависимей. В свой последний миг, за несколько мгновений до того, как на него обрушатся удары заговорщиков, Цезарь в странном порыве заносчиво уподобляет себя Полярной звезде, единственному неподвижному светилу «в небесной тверди». Однако эта самонадеянность так же обманчива, как и ее эротический двойник — псевдонарциссизм комических шекспировских героев.

Чем сильнее раздувается миметическая гордыня, тем легче ее проткнуть. С этой точки зрения Цезарь почти не отличается от толпы и заговорщиков: все они — примеры того, что случается с людьми, втянутыми в кризис Различия. Здравомыслие оставляет его совершенно так же, как прежде покинуло Брута. Кризис извращает самоощущение, качество желаний. Заговорщики, как и подобает незадачливым соперникам, невротически переживают собственную униженность, Цезарь столь же невротично выражает собственное превосходство. При всем несходстве симптомов, за ними скрывается одна и та же болезнь, а разница во внешних проявлениях объясняется исключительно местом, которое отведено Цезарю в хрупкой миметической структуре. Будь они в равном положении, Цезарь и Брут стали бы не только духовными, но житейскими соперниками. Если бы Цезарь оказался по отношению к кому–либо в той же диспозиции, в какой по отношению к нему находится Брут, он, вероятней всего, вступил бы в заговор против своего соперника.

Драматургический процесс, который я пытаюсь описать, опровергает все политические интерпретации «Юлия Цезаря». Сторонников таких интерпретаций, как правило, интересуют различия. Какая партия — республиканцы или сторонники империи — ближе Шекспиру? Кого он больше любит — Цезаря или Брута? Какую социальную группу — аристократию или «простой народ» — поддерживает, а какую, наоборот, презирает? На мой взгляд, ответить на эти вопросы невозможно: Шекспир в той или иной мере симпатизирует всем героям; что же до антипатии, она распространяется только на миметическую «хворь», из–за которой живые люди превращаются в двойников друг друга.

Политические трактовки удобны тем, что они хотя бы отчасти утоляют нашу неуемную жажду различий. Преструктуралистские, структуралистские, постструктуралистские приверженцы дифференциализма никак не поймут, что «нерв» в шекспировской драматургии — конфликтная обезразличенность. Это видно хотя бы из того, что в его пьесах с равным правдоподобием или неправдоподобием могут обосновываться диаметрально противоположные идеи. Тезис о том, что Шекспир сочувствует Республике и ненавидит Цезаря, может быть столь же убедителен или, напротив, неубедителен, как и противоположный. Все значительные миметические писатели, и Шекспир в их числе, верны правилу недосказанности, однако проистекает она не из таинственной неотмирной природы словесного творчества и не из «неисчерпаемого богатства» великого искусства; искусство, конечно, великое, но величие его творится самим художником, миметически осмысливающим судьбы и положения персонажей.

Популярные в XX веке заигрывания с политикой породили ошибочное, но распространенное убеждение в том, что превращение толпы в свору, которое происходит в «Юлии Цезаре», свидетельствует об удручающем «консерватизме» Шекспира и его презрении к простым людям. Спору нет, шекспировские шутки о «зловонном дыхании» толпы вполне могут оскорблять наши непорочные демократические чувства, но в 1600–х годах они воспринимались совсем иначе. В конце концов, низкое происхождение движимой стайным инстинктом толпы не так уж важно; не только в «Юлии Цезаре», но и в других «римских» пьесах мимесису в равной мере послушны и во всевозможные кризисы Различия вовлечены все социальные слои. Аристократы Лигарий и Каска не менее податливы на иррациональное насилие, чем праздношатающиеся ремесленники.

Кризис превращает в свору не только простолюдинов, но и втянутых в заговор или, напротив, бездумно поклоняющихся Цезарю патрициев. К сожалению, зацикленность на идеях классовой борьбы исказила наше восприятие не только шекспировских пьес, но и классической литературы в целом. Очевидно, что обезразличение присутствует уже в античной трагедии, например у Еврипида, однако наши доблестные защитники интересов пролетариата везде видят лишь признаки нелюбви к их подзащитным.

Марксистские критики чаще всего принимают трагическую обезразличенность за попытку сохранить политический нейтралитет. «Ничего из этого не выйдет, — рассуждают они. — Если Шекспир не придерживается одной линии, значит, он непременно, пусть даже помимо своей воли, должен придерживаться другой». Они считают, что политика даже полуторатысячелетней давности так глубоко въелась в человеческие умы, что и Шекспир не мог оставаться непредвзятым наблюдателем; его мнимая беспристрастность — не что иное, как тонкая политическая игра.

Однако Шекспир не пытается быть «беспристрастным». Его ровное отношение ко всем сторонам конфликта — не долгожданная и выстраданная победа «непредубежденности» над «предрассудками», не героический триумф «объективности» над «субъективностью» и не высокое проявление эпистемологического аскетизма, который историки всех мастей либо пытаются имитировать, либо отрицают как мистификацию. Шекспир убежден: все человеческие отношения строятся на миметической взаимосвязи, и показывать это взаимодействие для него — не тяжкая обязанность, а интеллектуальное и эстетическое удовольствие. При таком подходе к одному из самых известных противостояний в истории человечества отдельные, спорные фигуры, какими бы значимыми они нам ни казались, менее интересны, чем самый факт миметического соперничества и обезразличение во множестве его обличий. Подобно «истинной любви» в комедиях, политика в «Юлии Цезаре» — не более, чем прямое или опосредованное размышление о том, что происходит на шахматной доске миметического конфликта. Цезарь, пытающийся воссоздать империю, и защитник республики Брут — всего лишь игроки, по очереди двигающие фигуры.

Не рискну утверждать, будто Шекспир равнодушен к политике. Он мыслит иначе: пока миметическая логика не начала стирать различия, преждевременно ставить политические вопросы; как только она вступает в силу, вопрошать о ее политических смыслах и проявлениях не только должно, но необходимо.

Ответы будут во многом определяться нашей способностью воспринимать, скажем так, сдержанный, «чистый» трагизм. Он притягивает лишь немногих; наверное, именно поэтому в мире так мало гениальных трагиков. Шекспир, особенно в зрелые годы, вполне осознает непопулярность миметической трагедии, поэтому, как может, щадит зрителей.

Однако даже его постоянное «чума на оба ваши дома» не лишено политического смысла. Читая «Юлия Цезаря», я вижу человека, которого воротит от современной ему аристократической политики куда сильнее, чем критики склонны полагать. Тем не менее, как мне кажется, за мнимой аполитичностью Шекспира скрывается не презрение к политике как таковой, но особый, сардонический взгляд на историю; в своих политических рассуждениях он напоминает мне двух великих французских мыслителей, которые гораздо ближе друг к другу, чем иногда кажется — Монтеня и Паскаля. Обилие аллюзий из «Юлия Цезаря» в «Троиле и Крессиде» заставляет думать, что зрители и критики явно недооценивают сатирическое измерение шекспировского театра,