Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

На первый взгляд, кажется странным, что Клавдий так быстро и рьяно втягивается в войну, которую вел его «недавно опочивший» брат. Казалось бы, у него есть более насущные дела. Однако, по здравому размышлению, мы понимаем: все в порядке, точнее, в предсказуемом беспорядке. Клавдий уже взошел на ложе брата, занял его трон и теперь, по миметическим причинам, «перенимает» соперников своего недавнего соперника. Ничего, кроме противоборства, у него в жизни нет; он истинный политик, и его тянет к миметическому соперничеству, как рыбу к воде.

Таким образом, мир «Гамлета», как и большинства шекспировских пьес, заражен обезразличением, вскормленным гордыней и взлелеянным соперничеством. У кризиса, охватившего Данию, — множество обличий (о некоторых из них речь пойдет в отдельной главе), хотя они не столь зримы, как, например, в «Сне в летнюю ночь» или в «Троиле и Крессиде».

Этому кризису невозможно дать имя; лукавой, пугающей неназываемостью он словно предвосхищает кафкианские кошмары. Мы уже видели (кстати, в «Двенадцатой ночи»), что Шекспир предпочитает умолчания везде, где они оправданы, и эти паузы, которые Ингмар Бергман пытался повторить в некоторых своих фильмах, вносят в трагедию ноту тоски, которой нет в «Сне в летнюю ночь» и даже в «Троиле и Крессиде».

Сущность кризиса во всех пьесах Шекспира не меняется, однако проявляется он по–разному; в «Гамлете» кризис прежде всего темпоральный. Единственным «теоретическим» определением его можно считать знаменитую фразу Гамлета «Век расшатался»{149}. Это не туманная сентенция, придуманная исключительно для того, чтобы у зрителя пробежала легкая дрожь по спине, а точное описание того, что происходит в пьесе: всеобщей неспособности соблюдать необходимые паузы в человеческих делах, отсутствия должного зазора между событиями, например между смертью старого короля и браком его вдовствующей королевы с преемником. Временные границы размываются. Однако подобное стирание границ вряд ли можно рассматривать как «уникальный шекспировский опыт литературного времени» в том смысле, в каком говорит об этом Жорж Пуле [150], и не только он. Скорее, повторюсь, оно означает, что с установленными культурой интервалами более не считаются; иначе говоря, на сей раз кризис Различия разрывает связь времен.

Его последствия столь же очевидны, сколь многообразны. Когда время пошло вразнос, может казаться, что оно то невероятно убыстряется, то тянется вечно; иногда оно предстает протяженным и непрерывным, как у Бергсона, а порой — дискретным, как у Декарта.

Эти переживания времени могут казаться взаимоисключающими, а каждое из них — единственным в своем роде, однако эту единственность не стоит безоговорочно принимать на веру. Для миметического безумия превыше всего «уникальность», и личное переживание времени стало одним из тех источников конструирования самозванной единичности, к каким алчно припадают в наши дни миметические двойники, тщетно пытаясь заполнить пустоту своих нескончаемых конфликтов. У каждого писателя, верим мы, должен быть собственный образ времени, отличающий его от всех прочих. Шекспир демистифицирует эту неповторимость, показывая, как Гамлет проживает множество разных времен, быстро сменяющих друг друга.

Кризис Различия — сквозная шекспировская тема, которая раскрывается разнообразными способами. Иногда драматург прикасается к ней так легко и быстро, что мы не замечаем, насколько расстроена «струна различения», или слышим что–то другое. Как и в современном искусстве, дисгармония нередко оборачивается совершенной гармонией; словно «из ничего» рождается необъяснимое художественное впечатление в стиле новейших эстетических школ.

У Шекспира оно всегда связано с игрой миметических двойников и стиранием различий, вопреки всем усилиям их обострить.

В шекспировских пьесах один из самых частых признаков обезразличения — квазиимпрессионистское смешение моря и неба, в буквальном смысле слияние их, как, например, в «Отелло»: «И паруса меж небом и водою не различить» (II, i, 3); «Там, вдалеке, где синий небосвод с водой сливается» (II, i, 39–40){151}. А в наиболее значимом фрагменте «Зимней сказки», когда смерть еще всесильна, но скоро снова обратится в жизнь, молодой пастух{152} говорит:

Сейчас я видел такое на море и на земле — хотя сказать наверно, где море и где небо, невозможно, потому что теперь, где море, где небо, не разберешь: между ними и кончика шила не проткнуть.{153}

(III, iii, 83–85)

В рамках этого исследования невозможно должным образом проанализировать все формы обезразличения у Шекспира. Но прежде чем сменить тему, я хотел бы показать, как проявляется Различие и его кризис в «Короле Лире». Здесь мы находим еще один монолог о кризисе, более многословный, чем в «Гамлете» и других «сдержанных» пьесах, но более лаконичный, чем тирады Улисса, Титании и Тимона. Прозаическая форма и этическая направленность выделяют этот монолог из общего ряда о мировом упадке, но при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что по существу он мало чем отличается от известных нам пространных поэтических речений. В тираде Глостера есть все — и ритуальный «астрологический зачин», и превосходное в своей лаконичности описание основных черт кризиса:

Нет, не сулят нам добра эти недавние затмения солнца и луны. Как ни трактуй их наука, но природа на себе претерпевает их последствия: любовь хладеет, дружба чахнет, меж братьями встает раздор.

В городах бунты, в селениях распри, во дворцах измена, и порвалась природная уза меж детьми и отцами. И мой мерзавец сюда же подпадает — сын против отца. И король против естества пошел — отец против детища. Безвременье приходит: козни, пустосердие, предательство и всяческие пагубные смуты не дадут и умереть спокойно.{154}

(I, ii, 103–114)

У графа Глостера — двое сыновей: законный Эдгар и побочный Эдмунд, от которого граф узнает, что Эдгар посягает на отца и верит этому, хотя в действительности зловещий замысел вынашивает только «незаконный сын». Глостер не осознает, что в этой истории он — превосходное подтверждение того, о чем сам недавно говорил Лиру. Как и большинство провидцев, этот персонаж парадоксальным образом соединяет в себе самообман и прозорливость. Впрочем, то же справедливо сказать и о его собеседнике: Эдмунд замечает, что отец во многом обманывает себя, но не способен расслышать ту истину в его словах, которая составляет сердцевину всей пьесы. Его низость — зеркало его миметического желания, наделяющего обоих персонажей зрячестью и одновременно обрекающего их на слепоту. Он глумится над словами Глостера:

Восхитительна дурость человеческая! Когда нам худо — частенько из–за нашего же сластожорства, — то мы виним в своих бедах солнце, луну и звезды, как будто небо заставляет нас быть прохвостами дураками, светила делают ворами, вероломцами и жуликами,