Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

(96–100)

Шекспир нашел великолепный способ «символизировать» утрату символичности, стирание культурных различий. Монолог Титании — более образная, более поэтичная версия размышлений Улисса о том, что Различие отброшено, разрушено, «скрыт под маской сан» (Degree being vizarded). Здесь Различие смывается миниатюрным библейским потопом. Потопы, как и их противоположность — засухи, излюбленная тема мифологии; под напором стихии многие элементы мира исчезают, утрачивают свои неповторимые черты — или исчезают под гладью неподвижной воды, неотличимые друг от друга.

В монологе Улисса вода играет менее значительную роль, но тем не менее она присутствует; в поздних пьесах Шекспир зачастую разрабатывает темы «второго ряда» достаточно подробно, чтобы обобщить смысл, ради которого они появляются в более ранних произведениях:

Скованные воды

Поднимут лоно выше берегов,

И комом грязи станет шар земной…{142}

(I, iii, 111–113)

Шекспир обладает удивительной способностью передавать человеческие переживания посредством природных явлений. Он почти всегда черпает метафоры из мифологии не только античной, классической, но также из английского фольклора и универсальных мифологических сюжетов, а если не знает сам сюжет, вполне может его «изобрести». Художественная сила шекспировских произведений коренится в непревзойденном умении драматурга видеть за образами природы в мифе откровение о человеке и его противоборстве с подобными себе. Он так точно «прочитывает» мифологические символы конфликта и кризиса, будто сам придумал исходные сюжеты.

Как видим, и в «Сне в летнюю ночь», и в «Троиле и Крессиде», обезразличение — не просто отвлеченная идея. Оно торжествует на всех уровнях — от структуры сюжета до мельчайших коллизий и образов, которые, на первый взгляд, кажутся исключительно декоративными. Обезразличенность составляет сущность действа, точнее, его безсущностность; это одна из тех мыслей, которые в сжатом виде предлагаются нам как достойный объект размышления. Переплетение темы и структуры — еще одно доказательство поразительной способности Шекспира не только изображать, но и объяснять, что именно изображается, причем так, что теоретическое единство впечатляет не меньше, чем художественное многообразие.

«Шалая»{143} ночь — всего лишь смягченная версия того, что описывает Улисс, менее масштабный кризис Различия, менее зловещий только потому, что все хорошо заканчивается. Пьесы радикально отличаются по настроению, но источник драматического напряжения у них общий: в обеих действует один и тот же механизм обезразличения. Как только Различие ослабевает, опосредование становится внутренним, миметическое соперничество набирает обороты, ускоряя культурную дезинтеграцию, которая его изначально и породила.

Относится ли такое драматургическое единство только к «Сну в летнюю ночь» и «Троилу и Крессиде» или оно присутствует и в других пьесах? Следующая глава ответит на этот вопрос.

20. СМЕШАННЫЕ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ. Кризис Различия в «Жизни Тимона Афинского» и других пьесах

Независимо от того, составляет ли «кризис Различия» самостоятельную тему, он пронизывает все пьесы Шекспира. Почему — понять нетрудно. Сердцевину драматургического действа составляет напряженный конфликт между персонажами; у Шекспира подобные конфликты обретают форму миметического соперничества между персонажами; соперничество вспыхивает в результате внутреннего опосредования, а оно — дитя всеобщей «обезразличенности». Комическое и трагическое par excellence — не что иное, как порочный круг «деструктурирования», «десимволизации», распада, неизбежно наступающего, когда, говоря словами Улисса, «скрыт под маской сан» и «исчезает подчиненность». Теперь мы это называем «кризисом Различия».

Этот вывод мы делаем исключительно на текстуальных основаниях. Можно допустить, что идеи Шекспира отчасти коренятся в его «темпераменте», отчасти объясняются культурой, его воспитавшей, подсказаны античными текстами и определены особенностями окружающей социальной среды. Однако, чтобы представить шекспировскую концепцию кризиса Различия, вовсе не обязательно знать, как лично он переживал великие перемены, сотрясавшие Англию в елизаветинскую эпоху. Я не хочу сказать, что это знание совсем бесполезно и ничего не говорит о путях искусства; думать так было бы ошибкой. Тем не менее внутренняя логика шекспировского творчества может и должна прослеживаться вне жесткой обусловленности контекстуальными, то есть историческими, социальными, политическими и даже психологическими причинами.

Если Шекспир верен себе как мыслитель, можно предположить, что высказывания, подобные монологам Улисса и Титании, не раз встретятся и в других пьесах. Наше ожидание не будет обмануто. Среди всех такого рода речей одна, как по содержанию, так и по объему, особенно близка речи Улисса — это пространное проклятие, которое Тимон шлет Афинам, прежде чем покинуть город и поселиться в уединении, вдали от ненавистных соотечественников:

Дай на тебя последний раз взглянуть. —

Стена, волкам служащая оградой, —

О, провались ты в землю и Афин

Не защищай! — Матроны, развратитесь! —

Дитя, забудь родителей своих! —

Рабы, шуты, низвергните на землю

Морщинистых сенаторов–господ

И вместо них правителями станьте! —

Ты, девственность цветущая, ступай

Немедленно в пристанища разврата

И на глазах отцов и матерей

Распутничай! — Банкроты, стойте твердо,

Когда придет за долгом кредитор,

И, вынув нож, ему вы режьте горло! —

Служители, воруйте у господ,

Как господа воруют по закону

И грабят всех широкою рукой! —

Ложись в постель хозяина, служанка:

Его жена ушла в публичный дом. —

Ты, отрок–сын, костыль насильно вырви

У дряхлого, увечного отца

И размозжи им голову седую! —

Любовь к богам, и набожность, и страх,

И истина, и мир, и справедливость,

Семейственность, и жизнь в ладу с соседом,

Ночной покой, приличье, просвещенье,

Религия, почтение к летам,

Промышленность, обычаи, законы -

Пусть обратятся в противоположность,

Себя разрушив этим, и отныне

Во всем пусть воцарится беспорядок! —

Ты, бич людей, зараза, ниспошли

На город мой, созревший для паденья,

Весь страшный яд твоих болезней! — Вы,

Мучения подагры, изувечьте

Сенаторов, чтоб стали члены их,

Как нравственность, хромать и спотыкаться! —

Нагой разврат, проникни в сердце, ум

И костный мозг афинской молодежи, —

Чтобы плыла наперекор добру

И в бешеном распутстве утопилась! —

Вы, семена нарывов, чирьев злых,

Во всех грудях афинских распуститесь

И сделайте их жатвою чуму

Всеобщую! Пускай одно дыханье

Вливает яд в другое, чтоб их жизнь,

Как дружба их, была одна отрава!{144}

(IV, i, 1–47)

Здесь мы снова видим, как отличия и различия, определяющие все человеческие установления, обращаются в смешанные противоположности (confounding contraries){145} и, как следствие, разрушается вся нравственная, религиозная, социальная, культурная и политическая жизнь. Распространяются страшные болезни. Повсеместно торжествуют насилие и хаос. Создается впечатление, что