Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

и Крессид на свете, но это смертельная болезнь, которая, в конце концов, разрушает и объект страсти, и соперников; кажется, будто она бодрит дух, а на самом деле убивает его. Мысль о соперничестве — сердцевина этого стержневого высказывания; показательно, что она появляется в непосредственном соседстве с другим миметическим понятием — «пример», которое относится к войску и еще раз подтверждает миметический характер кризиса.

По мере того, как Ахилл, Аякс и другие вожаки стараются узурпировать его власть, главнокомандующий перестает воплощать Различие и становится просто нелепым. «С каждым шагом мы идем назад, стремясь вперед» — картинка в духе Чаплина; я вижу неподвижного человека, бегущего вверх по эскалатору, который движется вниз. Разрушенная иерархия неизбежно обрушится на головы разрушителей.

Различие, то есть культурный порядок, трансцендентно, но особенным конечным и хрупким образом, что делает его весьма уязвимым, но не для звезд, а для человеческого конфликта. У него нет другой реальности, кроме почтения, которое оно вызывает. Если это почтение превращается в непочтение на самом верху, то зараза быстро распространяется, и скоро Различие растворяется в обезразличенности миметического соперничества. Различие — это не реальный бог, оно бессильно, оно даже нигде не существует в нашем мире или вне его. Однако оно действует как божество, вознаграждая тех, кто его почитает, благами и заслуженно карая посягающих на него смертоносным хаосом, в котором соперничество, постепенно нарастая, неизбежно оборачивается кровавой местью.

Монолог Улисса — не просто занимательное лирическое отступление, не связанное с темой пьесы, а ее квинтэссенция. Мы уже не раз удостоверялись, что все происходящее в «Троиле и Крессиде» драматургически иллюстрирует вызванную миметическим соперничеством обезразличенность, которую описывает Улисс; это относится не только к Троянской войне в целом, но и к самим троянцам, к грекам, вождям, любовникам, ко всем остальным в этой пьесе.

Различие — не только источник всех устойчивых смыслов, не только механизм различения, как его понимает современная теория, но это и парадоксальный принцип единства людей. Я называю его парадоксальным, поскольку это разъединение, разделение, расстояние, иерархия. Почему принцип разделения должен быть принципом единства? Когда это разделение исчезнет, когда люди сойдутся слишком близко, «раздор воспрянет»{137}. Это похоже на бессмыслицу. Дает ли Шекспир объяснение?

В отсутствие Различия соперничество разрастается. В присутствии Различия соперничество не исчезает, но уже не столь разрушительно. Почему это так? Должны ли мы понимать, что Различие оставляет желание немиметичным и спонтанным? Однако пример армии эту гипотезу опровергает. В дисциплинированном, дееспособном подразделении каждый солдат мечтает «дорасти» до следующего чина. Иначе говоря, он видит в старшем офицере не только «наставника», но и образец для подражания. Можно сказать, что его стремление миметично. Система армейской иерархии не подавляет это желание, а, напротив, подпитывает; иначе в армии не сделать карьеру.

Это же стремление, это же подражание становится состязательным (emulous) и деструктивным, если солдат добивается более высокого звания, чина или власти в обход армейского устава или традиций. Если бесчинствуют высшие чины, низшие будут подражать их бесчинствам так же рьяно, как подражали их былому «рвению»; соблюдение Устава — это цепь послушных подражаний, настолько вошедших в обычай, что в порочной системе неизбежно подражание пороку. Каждый повторяет за другим, и в результате все шагают в ногу. Там, где все живут по образцу высших, их пример, распространяясь по иерархической лестнице, определит, «хорошим» или «плохим» будет подражание. Разница при этом задается не двумя типами подражания, а самим Различием: «хорошее» подражание соответствует нормам Различия и уважает обособленность и особенность каждого ранга.

Когда я только начал изучать миметическое желание в современной прозе, мне понадобилась концептуальная схема, позволяющая отделить миметическое желание, порождающее соперничество, от других типов миметического желания, и я придумал пространственную метафору:

Мы говорим о внешнем опосредовании, если существует дистанция, позволяющая избежать любого контакта между сферами возможностей медиатора и субъекта. Если дистанция минимизирована настолько, что эти сферы более или менее глубоко проникают друг в друга, правомерно вести речь о внутреннем опосредовании. [138]

Пока модели и подражатели существуют в разных мирах, соперничество им не грозит, поскольку они не могут выбирать одни и те же объекты вожделений; как только эти миры перекрываются, один и тот же объект становится доступным обеим сторонам, и это неизбежно пробуждает миметическое соперничество между ними.

Самовольно вскарабкаться по ступеням Различия невозможно; каждая из них — это эквивалент маленького мира внутри большого; они связаны сверху вниз, однако в противоположном направлении они почти не сообщаются друг с другом. Находящиеся на нижней ступени могут взирать на тех, кто над ними, выбирать их в качестве моделей для подражания, но это будут чисто идеальные образцы; реальные объекты желания они могут выбрать только внутри своих собственных миров, поэтому соперничество невозможно. Подражатели хотели бы выбрать объекты их моделей, но Различие не позволит им сделать это. Пока с этими границами считаются, нарушение правил невозможно и даже немыслимо.

В обратном направлении, то есть сверху вниз, таких жестких границ не существует, но люди более высокого ранга приучены думать, что все, находящееся на низших ступенях, менее достойно их внимания, чем равное им по статусу. Следовательно, модели не стремятся уподобиться своим подражателям и стать их соперниками.

Ступени Различия препятствуют не миметическому желанию как таковому, они могут его даже пробуждать, а его конфликтным последствиям. Во все времена наиболее притягательной и уязвимой для миметического соперничества была верхняя ступень; все системы Различия рушились сверху вниз, как и в случае греческого войска. Армия — самое иерархичное из всех возможных сообществ; самое миметичное в подчинении низов верхам и, как следствие, в ней наглядней, чем где бы то ни было, проявляются сдвиги от внешнего опосредования ко внутреннему. Именно поэтому Шекспир берет армию как пример в своей наиболее «теоретичной» пьесе, «Троиле и Крессиде».

Здоровое Различие создает систему, благоприятную для внешних опосредований и, следовательно, удерживающую от слишком частых внутренних конфликтов. По мере того, как Различие ослабевает, опосредование перемещается вовнутрь; это порождает миметическое соперничество, оно, в свою очередь, постепенно выводит культурную дезинтеграцию на новый виток. Пришедшие в упадок традиционные институты более не способны направлять желания по неконкурентным направлениям и тем самым предотвращать миметическое соперничество; именно в них создается питательная среда для тех конфликтов, которые любил изображать Шекспир, как и все великие драматурги.

Шекспировское понятие Различия заключает в себе ту же пространственную метафору, что лежит в основе разделения на внутреннее и внешнее опосредование. Конечно, у него есть и другие, более общие смыслы, но этот — один из наиболее важных и наименее прочитываемых. На мой взгляд, Различие — ключевая тема монолога Улисса, со всей очевидностью