Что такое Чили - Анастасия О. Полосина

надо бояться каждого второго растения и животного? А за поворотом десятки вулканов, озер и возможностей для активного отдыха. У мапуче все это есть. И когда я слышала замечания по поводу дорог, парировала: «Если бы в моей стране в каждой деревне были такие дороги, как у вас, я была бы счастлива».

«Они потеряют свою уникальность, как только увидят иностранного туриста!» – забеспокоился мой знакомый. Отнюдь.

Всем, кто переживает о влиянии туризма на их самобытность, напомню, что мапуче – это не дикие племена, далекие от контакта с цивилизацией. В их самобытности появилась брешь, когда государство решило «освоить» их земли и к ним хлынул поток немецких, швейцарских и итальянских эмигрантов. А после чилийцы активно навязывали свои традиции и привычки. Какой уж тут урон от туриста, который хочет узнать, как они живут?

У мапуче нет предпосылок для того, чтобы стать туристическим апракционом вроде острова Пасхи или Мачу Пикчу. Этот народ не строил дворцов, статуй и пирамид. И дело не в степени развития, а в восприятии мира. Мапуче намеренно строил свое жилище руку из недолговечных материалов. Идея о гармонии с природой лежит в основе всего, а потому временность и цикличность жизни первична в их понимании. Постройка на века противоречит этому мировоззрению.

Поэтому я искренне рада, что им не грозит дойти до того, что можно увидеть на улицах того же Куско, где требуют монетку за совместную фотографию с туриста гринго и видят в нем ходячий источник дохода. Местные жители не готовы к массовому наплыву туристов, привлекаемых не желанием познакомиться с их образом жизни и вообще с ними, а каменными объектами давно минувших цивилизаций, и адаптируются как могут.

В случае мапуче привлечь можно лишь как раз культурой: показать, как занимаются ремеслом, от вязания до украшений и работ по дереву, рассказать о восприятии мира, познакомить с кухней предков и сбором пиньонов.

После поездки многие писали мне и сокрушались, что массовый туризм разрушит самобытность мапуче. Но этнографический туризм по определению – не массовый, а селективный и избирательный. Это встреча двух миров, двух культур. В его развитии мы и заинтересованы. Такой турист хочет узнать как можно больше о незнакомой ему культуре и образе жизни ее представителей через контакт с ними, знакомство с их обычаями. Он хочет услышать предания, познакомиться с техниками изготовления вещей. И в этом случае мапуче вынуждены сконцентрироваться на сохранении своего населения, реставрировать обычаи и знания, которые приходят или уже пришли в забвение. Если хочешь работать в таком туризме, надо предлагать свои знания, а для этого их надо беречь, сохранять и приумножать.

На данный момент тот эпизодичный туризм, с которым они сталкиваются, приходит преимущественно от местного регионального туриста, который предъявляет другие требования: простой ночлег и чилийский фастфуд на обед. А спрос рождает соответствующее предложение. Поэтому так важно создать условия для другого туризма, направленного на интерес к их культуре.

Мне встретились совершенно удивительные люди с богатой культурой и наследием, ни на грамм не похожие на растиражированный образ радикалов, которые мелькают на национальном телевидении. Там любят крутить сюжеты о поджогах в регионе, это настоящее «мясо» для телевизионщиков.

На одной из встреч с коммуной мапуче один мужчина задал трогательный вопрос, который во многом проясняет положение дел. Не считаю ли я, что иностранных туристов отпугнут новости с национальных чилийских каналов? Когда он сам приезжает в столичный регион и собеседник узнает, что тот из Нуэва-Имперьяль, ему говорят: «А, фуры наверное поджигаешь!» В его тоне не было гнева, раздражения. Хотя подобные телевизионные сюжеты и правда создают впечатление об Араукании как о бандитском крае у тех, кто там никогда не был. Мне оставалось сказать лишь одно: «Иностранец не смотрит канал МЕГА». Гром хохота в зале, облегчение на лицах. «А чилийские региональные новости не интересны зарубежной прессе и просто не выходят за пределы границ. Какие поджоги, хорошо, если иностранцы вообще знают, где находится Чили. Ну право же!»

На эффектной финальной ноте я посоветовала взглянуть на медийную ситуацию в стране с другой стороны – после просмотра новостей про события в Сантьяго чилийца из другой части страны будет мучить картина возможного ограбления в первые же минуты на столичной земле. Люди закрываются в своем невежестве и строят на этом хлипком фундаменте прочные стены друг от друга.

Еще один довод к тому, что сконцентрироваться нужно преимущественно на привлечении зарубежных, а не национальных туристов, отягченных инфоповодами.

Они рассказывают, а я слушаю.

Они говорят: «То, что у нас еще осталось от нативного леса». «На том холме еще много нативных пород». «Еще» – ключевое слово.

Они сокрушаются о том, как много ими утрачено из культуры в повседневном обиходе. А спохватились они только сейчас.

Я слушаю, что быть мапуче – уже не значит быть стигматизированным. Носить ярлык. Клеймо. Процесс был мощным: дети переживали в школах откровенную травлю, а через что прошли их родители и прадеды, однажды проснувшиеся в новой стране Чили, лучше и не рассказывать. Уничижительное «индио» раздавалось в их адрес повсеместно. Старейшина коммуны – лонко – говорит: «Уу, мы были такими маргиналами в глазах чилийцев». Он лучше говорит на мапудунгуне, а испанский дается ему сложнее, как любой неродной язык, которым овладеваешь уже взрослым. Со своей женой лонко говорит на мапудунгуне.

Понятно, что многие предпочли забыть мапудунгун и максимально влиться в чилийское общество. Часто родители говорили с детьми исключительно на испанском. Многие тридцати-сорокалетние признавались, что их травили в детстве одноклассники, учителя и дальше по жизни. Говорят об этом довольно спокойно, словно приняли этот факт своей биографии. И речь идет о конце XX века. Самое смешное, что у многих из задир в жилах наверняка текла капля, да не одна, той же крови мапуче. И это единственные индейцы, которых испанские конкистадоры так и не покорили в бою!

«Даже когда я был в школе, на детей мапуче смотрели как на второй сорт, чего уж там», – признался позже мой тридцатилетний муж, коренной житель столицы.

Сейчас ситуация изменилась, об этом мне говорят во всех коммунах. Начался подъем патриотизма. В каждой анкете есть обязательный вопрос: «Считаете ли вы себя принадлежащим к какой-либо индейской коммуне, и если да, то к какой?» Все больше мапуче отвечают на него честно, цифры в переписи растут. Силы, которые шли на отрицание своей этнии, теперь можно потратить на восстановление наследия. Этим и занимаются. Только вот многое утрачено, а безликий усредненный образ жизнь по-чилийски пустил среди них крепкие корни.