Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

работы того, что мы называем (и сегодня, кстати, это ещё есть – это то, что делает Андрей Эшпай, например) – «авторское кино». Это не «арт-хаус». Конечно, это может входить в «арт-хаус», но это отдельная история в «арт-хаусе» – «авторское кино». Это точно Сокуров. Наверное, это и Хамдамов, которого Кайдановский, кстати, считал одним из лучших модельеров России. Он говорил, что это модельер «лучше, чем Зайцев», что этот человек «просто недооценён ещё, но, наверное, его дооценят». Я помню такой разговор. Живёт он в какой-то келье с какой-то итальянкой – такие разговоры были. Именно от Кайдановского я впервые имя Хамдамова услышал.

ЛН: А Хамдамов тогда какие-то модные вещи делал?

ОШ: Кайдановский мне сказал так: «Он человек талантливый, и, надо сказать, ему повезло, потому что он находит поддержку в партийных органах. Хамдамова поддерживает ЦК компартии Узбекистана».

Да, про Хамдамова он сказал следующее: «Это модельер, который, конечно, круче, чем Вячеслав Зайцев…». (Просто Зайцев тогда был фигурой «номер один»). «…Это человек одарённый, у него художественный вкус, всё при нём есть, и у него есть даже благосклонность партийных властей, потому что его поддерживает ЦК компартии Узбекистана…» По-моему, даже фамилия Рашидов прозвучала. Вот он всё знал. Я был даже заинтригован. «…Он живёт в какой-то келье в Москве, буквально в старинном каком-то доме, совсем уж чуть ли ни средневековом. И в этой келье он живёт с какой-то итальянкой». Я был этим заинтригован.

Я тогда не знал, что в том же кругу, сразу после фильма «Жена керосинщика», с той же, практически, съёмочной группой Хамдамов будет снимать свою «Анну Карамазофф». Там Юра Клименко будет оператором. И молодая гримёрша, в которую я был влюблён, которая работала на «Жене керосинщика», уйдёт туда же. У меня там был такой «жестокий роман» с ней вообще, испепелявший меня.

ЛН: А, скажите мне, как так вышло, что «Простую смерть» снимали на «Ленфильме»?

ОШ: Ну, потому что… А вот кто там был? – Да, там Юра снимал. А вот что-то у него там срослось с ними. Потом этот священник, который там выходит, потом снялся в «Жене керосинщика», по-моему – там в одном маленьком эпизодике выходит, а в «Жене керосинщика» уже серьёзную роль сыграл[45]. И он реальный священник, кстати.

ЛН: Кайдановский трактовал как-то для вас и группы сюжет «Жены керосинщика»? Он рассказывал что-то про образы? Он настраивал актёров?

ОШ: У него разные были темы. Там один эпизод снимался, который на берегу речки в городе Гвардейске, напротив тюрьмы – есть такой эпизод, где корабль плывёт, и стоят какие-то люди. Он не взял его потом в окончательную редакцию. Там стоял человек из тех, которых нашли в городе Калининграде, который был один-в-один Солженицын просто! «Ну это стоит Солженицын, который потом напишет свой „Архипелаг ГУЛАГ“». Я жалею, что он это не оставил, потому что там была какая-то… Но ему вот захотелось, чтобы всё это было не так.

Кстати, с этим фильмом были связаны некоторые вещи в моей жизни, которые я должен был переступить, и для меня это было очень сложно. Если бы это не был Кайдановский, я бы послал вообще этого режиссёра. Там такой есть момент, когда снимается операция в настоящей операционной. Эта больница здесь находится на Таганке. И Кайдановский должен был снимать эту операцию, которая не удалась, где один брат лежит за другим. И вот, они уже начинают снимать, а я – помощник режиссёра. Он говорит: «Олег, послушай. Мы тут с Алексеем поговорили, это дело очень серьёзное. Я хочу тебя попросить: ты сейчас пойдёшь и возьмёшь шоры». Шоры – по-моему, так это называется. Я говорю: «Что-что-что?» «Нет, ты неправильно понимаешь, в чём дело». Я говорю: «А что за шоры-то?» «Ну, это человеческий кишечник. Я в морге договорился, что его надо взять, потому что мы будем снимать это всё». Я говорю: «Вы точно?..» Он говорит: «Да, там такое маленькое здание во дворе, – оно и сейчас там стоит, – туда зайдёшь, и там возьмёшь». «Ну, п…дец, думаю, мне. Такого в жизни вообще никогда не было!» «Теперь будет», – называется.

Я захожу, значит, спускаюсь… А он говорит: «Побыстрей, съёмка сейчас начнётся…» Такой реальный трэш начинается! И я захожу в этот ритуальный зальчик небольшой – совсем маленький морг, конечно. И там ёлками пахнет – такой вот запах, вроде лесной, а ужас охватывает, тем не менее. Впереди висит покрашенная морилкой чёрная марля, и ясно, что за ней вообще п…дец начинается! И я так – более тяжёлой марли в своей жизни не встречал! – её, конечно, отодвинул: там, конечно, лежали уже голые трупы, и я пошёл вперёд. И на столе металлическом, ну, видимо, где разделывают трупы, стояла эмалированная тарелка, и в ней, накрытые марлей, лежали человеческие кишки. «А где это? – кричу этому. – Я из группы Кайдановского!» А он: «Это – вон там!» И я беру эти штуки и уже спешу выходить. Вдруг слышу голос: «Так, парень! Когда съёмка произойдёт, ты эту штуку никуда не девай, не выбрасывай. Ты её обратно принеси». Да, вот это был ужас, конечно.

ЛН: Они снялись-таки – эти кишки?

ОШ: Да, они там в натуре, настоящие кишки, поэтому всё – реализм. Но я тебе расскажу один очень интересный эпизод, мистический, связанный с этой картиной и с моей жизнью.

В 1995 году у меня происходил развод с женой. Нет, в 1997-м. Это было психически очень сложное время. Я не хотел этого развода, но так уж было, что понятно, что не избежать этого – всё равно бы развелись. Позвонила моя бывшая тёща, я должен был ехать в этот ЗАГС. ЗАГС был где-то на Бауманской. Я приезжаю, а там написано: «ЗАГС на ремонте, вам надо ехать на Каланчёвку». Рядом с метро «Красные ворота». А мне нужна была какая-то внутренняя поддержка, я её не мог вообще ниоткуда получить. Ну так получалось – я, как бы, голый среди волков. И вот дальше происходит совсем невероятное. В фильме «Жена керосинщика» есть такой эпизод небольшой, где Паукште сидит в архиве уголовного розыска или прокуратуры, не важно. Ну ты понимаешь, что я пришёл именно в это место! Это был тот самый… Было два эпизода, которые в Москве снимались именно на натуре: эпизод со стариком с развязанными шнурками и эпизод с Паушкте, который в реальной прокуратуре в архиве сидел и что-то там смотрел.

ЛН: Ну и в больнице, видимо.

ОШ: Да, но в больнице я уж не