Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

Я просто пришёл туда. Я пришёл в это место, где я был с Паушкте, который читал это всё, и там происходило расторжение брака. Вот такая мистика. То есть, как бы, формально… духовную поддержку я получил. Уже не было Кайдановского, уже два года, как его не было, а, может быть, даже три. И вот такой «референс» состоялся. Каким образом? Можно говорить: «Ой, это чистая случайность, чего-то там „этакого“ быть не может»… Объяснить, исходя из сегодняшнего дня, мне всё нетрудно. Но есть вещи иррациональные, которые не нуждаются в объяснениях. Они просто либо случаются, либо не случаются. Это я считаю такой формой экстраординарного случая.

ЛН: Скажите мне, кто в конечном итоге финансировал «Маэстро»? Так, как я рассказал у вас в эфире, всё и было?

ОШ: Я не знаю. Скорее всего – это латыши.

ЛН: Как получилось потом, что он согласился и решил снимать фильмы про шаманов? Почему его привлекла эта тема? Как вышло так, что вы поехали?

ОШ: У него был какой-то знакомый в Туве. Какой-то писатель даже. Это предложили латвийцы.

ЛН: Август Сукутс?

ОШ: Женщина русская, которая там была директором, и на которую все стрелки переводились.

ЛН: Это после «Маэстро»?

ОШ: Это финны вообще предложили. Дело в том, что финны интересовались своим происхождением в то время. И так получалось, что – тогда был такой разговор – именно тувинцы оказывались такой средней группой, с одной стороны, между американскими индейцами, а с другой стороны, между финнами, потому что финно-угры – они же антропологические азиаты, они монголоиды, несмотря на то, что у них внешность вполне европейская. Но у них есть хабитус, он не виден. Все финно-угры – они монголоиды. Про эстонцев мы не говорим, потому что они помешаны уже с немцами. И про венгров мы не говорим, потому что они со славянами очень сильно помешаны. Они пришли на территорию. Там был такой момент, когда у венгров просто перебили всех жён, женское население было перебито чуть ли не печенегами, и им ничего не оставалось, кроме как жениться на славянках. А вот все остальные финно-угры – у них очень сильный этот компонент. И финны хотели заказать такую картину о тувинских шаманах – как бы, это одни из их родственников, прародителей, и финнов это очень интересовало. Я это помню, он мне это прямым текстом говорил. Он ехал туда уже без денег. Вот так странно получалось. А деньги были у меня.

ЛН: А причём тут Рига всё-таки?

ОШ: А Рига должна была заплатить ему деньги за этот фильм, какие-то хорошие барыши ему обещала.

Дело в том, что тогда были эти кооперативные студии. И это была студия кооперативная, по сути. Она реально могла что-то делать вне государственных заказов, собственно, по заказу финской стороны.

Я работал тогда в издательстве, получил деньги и решил скрыться на неделю. Я мог тогда так сделать, я рассчитывал, что эта неделя произойдёт. Я получил у них деньги за два месяца. Денег было по тем временам прилично. Я хотел купить разные темы, связанные с лекарствами чудодейственными, которые можно купить в этом потрясающем месте под названием Тува. Но получилось так, что, собственно, Кайдановский тогда поссорился с этой группой, и он должен был вылетать. Он не хотел с ними мириться вообще после этого.

ЛН: А как поссорился?

ОШ: Поссорился – съёмка должна была происходить следующим образом: должно было быть снято камлание этого шамана, и Кайдановский сказал латышскому фотографу, который там был: «Давайте договоримся с вами об очерёдности. Сначала вы фотографируете, – а тогда была модная такая тема, как „мультимедиа“, – а потом мы снимаем с Алексеем Родионовым. Или мы снимаем с Алексеем Родионовым, а потом вы фотографируете, но никто друг другу не мешает». Это логично было вообще. Я считаю, что правильно всё. Вдруг неожиданно этот латыш вспылил и сказал продюсеру: «Скажите этому русскому, что ему заплатят ровно столько, чтобы он молчал». Ну это было вообще за гранью всего, чего угодно! И латышу нужно было представлять, кому он это говорит! При всём при том, что этот латыш был талантливым человеком, талантливым фотографом – я этого не отрицаю. Но он должен был понимать несоразмерность…

Кайдановский по многим взглядам был либералом, и, наверное, ему нравилось то, что происходило даже в прибалтийских странах, но после этого случая всё резко поменялось. Он сказал: «Мы не сможем работать». Директорша, тем не менее, хотела… А она знала, что у Кайдановского нет денег, и она думала, что всё произойдёт так, как ей хочется – то есть, он согласится на их условия. Но она не знала, что деньги есть у меня. А Кайдановский это знал. Он сказал: «У тебя есть деньги?» Я говорю: «Да, есть». «Мы можем купить билеты?» Я говорю: «Да, без проблем. Но мы, – говорю, – сразу не улетим, потому что самолёты не в любой момент летают, ещё дня на два мы зависнем тут».

Два дня, что делать. А ужас заключается в том, что на улице минус сорок восемь, и выйти проблематично. Посреди Кызыла стояла огромная такая беседка – обычная садовая беседка. На самом деле это был сортир. Он наполовину был мужской, наполовину женский. И в центре этого сортира возвышалась огромная гора мороженого говна и ссанья такого жёлто-коричневого цвета. И человек, который туда приходил, он должен был взобраться на эту гору и сделать все свои дела. Это было ужасно само по себе, но вдобавок ты мог ещё и обморозиться в любой момент. Потому что сидишь, открытый всем ветрам.

А Суриков, кстати, там глупость спорол (там Суриков тоже был). Он сказал: «Я хочу пойти посмотреть Енисей». Я говорю: «Валер, какой, на х…, Енисей? Минус сорок восемь на улице!» «Я видел этот Енисей, как он течёт в Саяно-Шушенской ГЭС. Это бурная река!» Я говорю: «При сорока восьми даже бурная река превращается просто… Ничего там не будет!» «Нет-нет-нет, я нашёл его на карте, пойдём посмотрим на Енисей». Значит, дальше происходит следующее: «Ладно, пойдём». Мы выходим и видим просто поле. Огромное поле, в котором ещё надо этот Енисей разыскать. А минус сорок восемь, звука воды – ничего – не слышно, лёд, скорее всего, метровый, если не больше. Но на берегу всё-таки мы увидели некий пункт, который нам показывал, что, скорее всего, Енисей здесь – там стоял такой из шпал сделанный дом, на нём было написано «Речфлот». Он, наверное, стоял на берегу, если