Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

темы, может, удачные, но абсолютно пустые. Хорошо тогда говорил, кстати, Роднянский. Он говорил, что «во Франции зрителя учат, и зритель вырастает». И та же картина [Андрея Звягинцева] «Елена» во Франции оказалась прибыльной. Там она собрала больше, чем в России. Ну вот, наверное, в этом тоже.

Но я думаю, что, если про кино говорить, то всё равно будущее за хорошим жанровым кино. «Арт-хаус» – пожалуйста, авторский фильм – отлично, но пока нет тренда – а тренд фактически всё это создаёт! – если у тебя нет тренда, зачем тебе «арт-хаус» смотреть?! Вообще, зачем это тебе?! У тебя нет фундамента!

ЛН: А что вы называете трендом в данном случае?

ОШ: Ну тренд – хороший жанровый фильм, причём не один и не два, а вот большой поток. «Мэйнстрим», что называется. У нас «мэйнстрима» нет. У нас какая-то… по…нь излучается каким-то определённым местом. И вот, значит, с этим мы должны что-то делать. А мы с этим ничего делать не должны, мы просто должны выкинуть это, и всё!

На канал «Культура» в программу «Магия кино» очень много приходит всего этого говнища. И я как духовный пылесос (а я себя считаю таким духовным пылесосом) – это всё смотрю и являюсь властителем всех этих ох…их континентов. Их очень много, и ничего интересного в них нет. Допустим, я опять смотрю «Шпион» – вроде, хорошая картина. Но не доведена до конца, не сделана точно. Не имеет чётких каких-то моментов. Есть и остались… Да вот, допустим, Никита сдулся. Может, он «Солнечный удар» сейчас делает, не знаю. Глеб Панфилов – он ничего не делает, хотя это ведь режиссёр-то очень хороший…

ЛН: Но сколько ему лет-то уже…

ОШ: Да, много. Но тем не менее…

ЛН: Расскажите всё-таки историю про то, как вас пытался Приёмыхов забрать с «Жены керосинщика».

ОШ: Приёмыхов… Я уже работал на картине «Жена керосинщика», мы были в Калининграде, Приёмыхов позвонил, он нашёл меня в картотеке «Ленфильма». Я когда-то пробовался на фильм режиссёра Светозарова. Какая-то картина про гонщиков[48]. Потом в ней играла первую свою роль та, которая потом в «Зимней вишне» снялась, актриса…

Он позвонил и сказал: «Олег, я увидел ваши пробы…» Вот те – а четыре года уже прошло! «…Вы просто идеальный актёр для этой роли. Я хочу, чтобы вы снялись в этой картине, потому что я никого другого не вижу». Я говорю: «Вы знаете, я бы к вам приехал, и я, вообще, приеду, если на это даст разрешение…» Он говорит: «Ну, говорите, кто – я со всеми договорюсь». Я говорю: «Это Александр Кайдановский, у которого я…» «Ну хорошо, давайте!.. Я ему сейчас позвоню». Он ему звонит. Потом Кайдановский подходит ко мне и говорит: «Олег, тебе не надо сниматься в этой картине, ты должен доработать здесь. Ну, ты понимаешь. Он же тебя хочет, так сказать, на роль какого-то бандита. Ты же интеллигентный парень, тебе ни в коем случае нельзя…»

Я чувствую – в этом есть какая-то ревность такая. А, в сущности, ну что там – найти помощника режиссёра? Но, с другой стороны, я понимаю, что помощник режиссёра, которого он бы нашёл, скорее всего, не сделал бы ту работу за четверых, о которой я говорил – ну, просто это был титанический труд, реально… Четыре должности совместить! Это я уж не знаю! Запускать смену, там, и всё такое.

В общем, два или три дня длились эти переговоры. Приёмыхов не хотел так просто сдаваться. Но потом всё-таки Кайдановский уговорил и его, и меня, и всё. На этом мы закрыли тему.

ЛН: Но, в принципе, ссоры никакой после «Простой смерти» между ними не было?

ОШ: Я не знаю. Может быть, и была, но я этого не знаю. Я знаю, что они продолжали общаться. Потом он общался иногда с его гражданской женой, или кто она была – Ольга Машная. Мы как-то её на улице встретили вместе с ним. Мы часто ходили по Арбату. И вот мы однажды, когда уже повернули в сторону Щукинского училища, где-то недалеко от Вахтанговского театра встретили машину её. А уже умер к этому времени Приёмыхов. И вот: «Ой, Оля!» Оля, по-моему, да? «Ну как ваши дела? Как всё?..»

А вот я не помню, у неё есть ребёнок? У меня такое ощущение, что разговор о каких-то детях шёл. Просто мне так кажется. Какие-то были воспоминания. Значит, он был тогда знаком, получается, в подробностях с жизнью Приёмыхова.

Я считаю, что, конечно, вместе с Динарой Асановой Приёмыхов тогда начинал интересный путь, похожий на путь Бергмана, кстати. К которому, на мой взгляд, стремился вообще Тарковский. Тарковский, почему-то, как мне кажется, в какой-то момент решил стать русским Бергманом. Хотя это ему не надо было делать вообще! Этот последний фильм, я считаю – самый плохой его фильм, самый ужасный. Снятый с актёрами Бергмана, с оператором Бергмана, в Швеции… Ну хорошо, ты превратился в Бергмана… Хорошо, ты достиг своей мечты… Но ты перестал быть Тарковским в этом момент! Зачем тебе это нужно? Это для меня большая загадка. Я считаю, что это и «референс» Звягинцева. Потому что это была ошибка Тарковского. Это была реальная его ошибка.

ЛН: А Звягинцев метил в Бергмана, по-вашему?

ОШ: Ну он, как бы, наследник Бергмана и Тарковского. И, отчасти, вся эта ошибочность переселяется и на этого датчанина Ларса фон Триера, которого почему-то любят эти все… Это совсем разные люди!

Бергмана волновала, как мне кажется, система межличностных отношений – кстати, то, что есть у Динары Асановой и у Приёмыхова, и поэтому он читал Чехова часто перед съёмками. А Тарковского волновали, скорее всего, отношения с абсолютом. Человек и Бог. Человек и моральная какая-то потеря или моральная победа. Они к быту, который Бергман, в общем, гипертрофировал даже, не имели такого серьёзного отношения. У него это совсем другие темы! Если вынести за скобки последний фильм, то у меня совсем другие ассоциации. Я поэтому считаю, что это – серьёзная ошибка. И ошибка непростительная. Этот фильм надо зачеркнуть и сказать: «Не было ничего!» Не знаю, думал ли об этом Кайдановский.

Кстати, вот, что важно: Кайдановский считал, что Тарковский всё-таки переборщил, что вот эти кассеты, которые приносила Лора – магнитофонные кассеты, где Тарковский поносил Бондарчука – всё-таки он переборщил. Каким бы плохим ни был Бондарчук, всё-таки это слишком. Это слишком – какие-то обиды свои выливать вот в это пространство. И мы-то сегодня