Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

навесом. Керн лежал на брезенте — четыре каменные колонки, составленные из круглых кусков камня. Порода, добытая из скважины, отличалась крепостью, нисколько не была затронута выветриванием. Окаменевшие потеки кремнезема, которые спаяли старые трещины, посверкивали желваками и капельными брызгами руды — медного и серного колчедана. По стенкам небольших пустот щетинились фиолетовые кристаллы аметиста. Этакие великолепные образцы могли украсить любую минералогическую коллекцию.

Оживленные, сияющие Женины глаза и радостное лицо Володи сказали Еланину, что им ничуть не в тягость было разбирать керны, тратить на это время. Для них самих праздник — показать ему все лучшее, добытое в их партии. Безобидное, милое хвастовство. Он бы на их месте вел себя точно так же. Эти керны, вынутые из глубины, лучше любых расчетов показывали, что партия трудилась не зря — геологам посчастливилось подцепить рудную залежь. Пусть пока только самый краешек, кончик хвоста… Но залежь здесь, рядом.

Женины ногти хранили слабые следы маникюра. Видно, ей некогда было подновлять. Ее пальцы сейчас будто ласкали образец, легкими прикосновениями бежали по ровному срезу породы, чутко, безошибочно задерживались на вкраплениях колчедана, даже когда она не глядела на керн. Окаменевшие брызги руды золотисто вспыхивали на солнце. И точно так же золотистыми рудными искрами сверкал ее взгляд.

Поразительно, как много усилий затратила планета, чтобы выплавить из своих глубин вот эту крохотную жилу, с блестками железной и медной руды. Сами минералы, пирит и халькопирит, которыми пронизан керн, не столь уж интересны, но они указывали на возможность других, более ценных находок. Геологам осталось расшифровать структуру рудной залежи.

Как и Еланин, Володя с Женей были накоротке с Плутоном — решали загадки, заданные подземным богом.

Миллиард лет назад на месте, где теперь стоит буровая вышка, плескалось древнее море, на его дне оседала, накапливалась песчаная толща. Миллионы лет ушли на то, чтобы песок слежался, из рыхлого стал монолитным: потом его основательно прокалило подземным жаром, спрессовало… Затем землю потрясли чудовищные толчки, которые разорвали и перемяли только что созданную породу. По трещинам, залечивая и спаивая их, потекли горячие растворы кремнезема. Они-то и принесли металл, соединенный с сернистым газом. Застывая, он пропитал раздробленные гнейсы брызгами руды. Подземные толчки, разрывы, адская жара, ядовитые газы, а в результате — подлинное диво, от которого не оторвать глаз.

Непостижима гармония глубинной жизни каменных пластов.

Женя и Володя наперебой показывали Еланину коллекцию кернов, обращали его внимание на характерные особенности в расположении пустот и направлении трещин. Для наглядности тут же рядом с брезентом на песке нарисовали схему участка, начертили глубинный разрез, изобразив на нем нити скважин, пронизавших гнейсовую свиту. Их толкование рудной структуры было не просто грамотным, но содержало еще и долю вымысла. Можно соглашаться с ними, а можно и спорить. Вымысел геологу необходим так же, как поэту. Без вымысла невозможны открытия.

Еланин брал в руки куски керна, пальцы сами привычно ощупывали срез, взгляд подмечал подробности в сложении камня, но мысли были заняты другим. Встреча с молодыми геологами разбередила старую рану. Почему же так нескладно сложилась его судьба, вразрез с общей гармонией, какая царит в природе? Вот даже куски этого керна своей каменной красотой гармонично оправдывают необходимость всех катастроф и потрясений, пережитых планетой. Без катастроф не было бы руды. Для него гармония не состоялась. Впрочем, не ему об этом судить. Как знать, может быть, в житейской ломке людских судеб есть столь же суровая необходимость, как и в планетных катаклизмах: из частных жизней складывается человеческая история. А кому ведомы ее законы?.. А в случае с ним так и вовсе легко усмотреть благой результат: по крайней мере, теперь ничто не связывает его, не мешает ему целиком отдаться геологии. Если… если только ему и впрямь суждено сказать нечто новое, необходимое для науки, для человечества…

Еланин усмехнулся: «Не слишком ли ты возомнил о себе?»

Ведь если даже и верно то, что он думает, так почему его гложет тоска?

Тень от тесовой крыши, падавшая на расстеленный брезент, переместилась в глубь сарая. Она напомнила Еланину о времени. Это ведь солнце поднялось над гольцами и начало заглядывать к ним под навес. Приближался обеденный час, и, стало быть, скоро прибудет рейсовый самолет.

Еланин хотел идти пешком, но гостеприимные хозяева не допустили этого — снарядили «газик». Надрывное урчание мотора приносилось из-за окна, пока Еланин укладывал рюкзак. Такой уж нрав был у водителя — не умел ждать.

Появился Володя, оторвался от своих дел. Они с Женей уже получили на складе все, что требовалось, и теперь паковали отрядное добро во вьючные сумы. После обеда хотели выйти.

— Я вам помогу, — забрал он у Еланина набитый рюкзак, донес его до машины и сам тоже сел в «газик». — Мне на метеостанцию нужно.

Женя издали, из двери партионного склада смотрела на них.

— Мы еще придем в порт проводить вас, — сказал Володя, объясняя Еланину, почему Женя не подошла сейчас к машине.

Тунгир опять забеспокоился и, как только «газик» сорвался с места, побежал вслед за машиной.

Рейсовый самолет ждали через полчаса. Еще час-полтора он пробудет в порту. Времени, чтобы завернуть в гостиницу, у Еланина было достаточно.

— Если вам требуется, можете воспользоваться машиной, — напомнил ему Володя и скрылся в избушке метеорологов.

Чужой «газик» Еланин не стал эксплуатировать, ему приятней было пройтись вдоль тихой улочки, сквозь кристальную чистоту воздуха ощутить близость заснеженных пиков. Вновь защемило сердце, теперь уже от предчувствия будущей тоски по вот этим, прожитым здесь дням.

Тунгир кружился возле него, заворачивал в чьи-то огороды, мимоходом обнюхивал знакомые валуны. На него из-за калиток и оград ворчали дворовые псы, сторожившие владения хозяев. Но, видимо, Тунгир соблюдал неписаные собачьи законы, нигде не переступал границы: драки ни разу не вспыхивало.

Каково-то ему после здешнего раздолья и воли будет привыкать к тесноте лестничных площадок, к тюремной скукоте городского жилья: день томиться в пустой квартире, а вечером прогуливаться на поводке? Хорошо еще, Еланин не сразу поедет домой — вначале побудет в своей экспедиции.

— Зато кончится твоя беспризорная жизнь, — сказал он. — По-доброму, ты ведь уже и пенсию заслужил.

Тунгир